И.Лакатос. Доказательства и опровержения. Как доказываются теоремы.

Источник

(Пер.с англ. И.Н.Веселовского. М., Наука, 1967)

Введение

В истории мысли часто случается, что при появлении но­вого мощного метода быстро выдвигается на авансцену изучение задач, которые этим методом могут быть реше­ны, в то время как все остальное игнорируется, даже забы­вается, а изучением его пренебрегают.

Именно это как будто произошло в нашем столетии в области философии математики в результате стремитель­ного развития метаматематики.

Предмет метаматематики состоит в такой абстракции математики, когда математические теории заменяются формальными системами, доказательства — некоторыми последовательностями хорошо известных формул, опреде­ления — «сокращенными выражениями», которые «тео­ретически необязательны, но зато типографически удобны»[1].

Такая абстракция была придумана Гильбертом, чтобы получить мощную технику исследования задач методоло­гии математики. Вместе с тем имеются задачи, которые выпадают из рамок метаматематической абстракции. В их числе находятся все задачи, относящиеся к «содержатель­ной» математике и ее развитию, и все задачи, касающиеся ситуационной* логики и решения математических задач.

Школу математической философии, которая стремится отождествить математику с ее метаматематической абстракцией (а философию математики — с метаматемати­кой), я буду называть «формалистской» школой. Одна из самых отчетливых характеристик формалистской позиции находится у Карнапа (1937). Карнап требует, чтобы (а) философия была заменена логикой науки…, но (в) «логи­ка науки представляет не что иное, как логический син­таксис языка науки»…, (с) «метаматематика же является синтаксисом математического языка» (стр. XIII и 9). Итак, философию математики следует заменить метамате­матикой.

Формализм отделяет историю математики от филосо­фии математики, так как согласно формалистскому по­ниманию математики, собственно говоря, истории матема­тики не существует. Любой формалист целиком будет со­гласен с замечанием Рассела, высказанным «романтиче­ски», но сделанным вполне серьезно, что «Законы мысли» Буля (Boole, 1854) были «первой книгой, когда-либо напи­санной по математике». Формализм отрицает статус ма­тематики для большей части того, что обычно понималось как входящее в математику, и ничего не может сказать об ее «развитии». Ни один из «творческих» периодов и вряд ли один из «критических» периодов математических теорий может быть допущен в формалистическое небо, где мате­матические теории пребывают как серафимы, очищенные от всех пятен земной недостоверности. Однако формали­сты обычно оставляют открытым небольшой черный ход для падших ангелов; если для каких-нибудь «смесей мате­матики и чего-то другого» окажется возможным построить формальные системы, «которые в некотором смысле вклю­чают их», то они могут быть тогда допущены. При таких условиях Ньютону пришлось прождать четыре века, пока Пеано, Рассел и Куайн (Quine) помогли ему влезть на небо, формализовав его исчисление бесконечно малых. Дирак оказался более счастливым: Шварц спас его душу еще при его жизни. Может быть, мы должны упомянуть здесь парадоксальное затруднение метаматематика: по форма­листским или даже по дедуктивистским стандартам он не является честным математиком. Дьёдонне говорит об «абсо­лютной необходимости для каждого математика, который заботится об интеллектуальной че­стности (выделение мое.— Авт.), представлять свои рассуждения в аксиоматической форме» (1939, стр. 225).

При современном господстве формализма невольно впадаешь в искушение перефразировать Канта: история математики, лишившись руководства философии, сдела­лась слепой, тогда как философия математики, повернув­шись спиной к наиболее интригующим событиям истории математики, сделалась пустой.

«Формализм» представляет крепость логической пози­тивистской философии. Если следовать логическому пози­тивизму, то утверждение имеет смысл только, если оно является «тавтологическим» или эмпирическим. Так как содержательная математика не является ни «тавтологиче­ской», ни эмпирической, то она должна быть бессмыслен­ной, она — чистый вздор. Догматы логического позити­визма гибельны для истории и философии мате­матики.

Целью этих статей является подход к некоторым про­блемам методологии математики. Я употреб­ляю слово «методология» в смысле, близком к «эвристи­ке» Полья и Бернайса и к «логике открытия» или «ситуа­ционной логике» Поппера. Недавняя экспроприация тер­мина «методология математики» для использования в ка­честве синонима «метаматематики» имеет несомненно формалистский привкус. Это показывает, что в формали­стской философии математики нет настоящего места для методологии как логики открытия. Если верить формалистам, то математика будет тождественна формализован­ной математике. Но что можно открыть в формализо­ванной теории? Два ряда вещей. Во-первых, можно от­крыть решение задач, которые машина Тюринга при подхо­дящей программе может решить за конечное время (как, например, будет ли некоторое предложенное доказатель­ство действительно доказательством или нет?). Ни один математик не заинтересован в том, чтобы следить за этим скучным механическим «методом», предписываемым про­цедурами такого решения. Во-вторых, можно найти ре­шения задач вроде: будет ли теоремой или нет некоторая формула теории, в которой не установлена возможность окончательного решения, где можно руководствоваться только «методом» неуправляемой интуиции и удачи.

Так вот, для живой математики непригодна эта мрач­ная альтернатива машинного рационализма и иррацио­нального отгадывания вслепую. Исследование нефор­мальной математики дает творческим математикам бо­гатую ситуационную логику, которая не будет ни механи­ческой, ни иррациональной, но которая никак не может получить признания, тем более поощрения формалист­ской философии.

История математики и логика математического откры­тия, т. е. филогенез и онтогенез математической мысли, не могут быть развиты без критицизма и окончательного отказа от формализма.

Но формалистская философия математики имеет очень глубокие корни. Она представляет последнее звено в длин­ной цепи догматистских философий математики. Ведь уже более двух тысяч лет идет спор между догматиками и скептиками. Догматики утверждают, что силой нашего человеческого интеллекта и чувств, или только одних чувств, мы можем достичь истины и узнать, что мы ее достигли. Скептики, с другой стороны, или утверждают, что мы совершенно не можем достичь истины (разве толь­ко при помощи мистического эксперимента), или что если даже сможем достичь ее, то не можем знать, что мы ее достигли. В этом большом споре, в котором время от вре­мени аргументы осовременивались, математика была гор­дой крепостью догматизма. Всякий раз, когда математи­ческий догматизм попадал в «кризис», какая-нибудь новая версия снова придавала ему подлинную строгость и насто­ящие основы, восстанавливая образ авторитарной, непо­грешимой, неопровержимой математики — «единственной науки, которую Бог захотел дать человечеству» (Гоббс, 1651). Большая часть скептиков примирилась с непри­ступностью этой крепости догматистской теории позна­ния. Бросить этому вызов — давно уже стало необходи­мым.

Цель этого этюда и есть этот вызов математическому формализму, но это не прямой вызов основным положениям математического догматизма. Наша скромная цель состо­ит в установлении положения, что неформальная квази­эмпирическая математика не развивается как монотонное возрастание количества несомненно доказанных теорем, но только через непрерывное улучшение догадок при по­мощи размышления и критики, при помощи логики дока­зательств и опровержений. Поскольку, однако, метаматематика представляет парадигму неформальной квазиэмпирической математики и в настоящее время находится в быстром росте, то эта статья тем самым бросает вызов со­временному математическому догматизму. Исследователь недавней истории метаматематики найдет на его собствен­ном поле описанные здесь образцы.

Диалогическая форма должна отразить диалектику рассказа; она должна содержать своего рода рациональ­но реконструированную или «дистиллиро­ванную» историю. Реальная история будет звучать в подстрочных примечаниях, боль­шая часть которых поэтому должна быть рассматриваема как органическая часть статьи.

1. Задача и догадка

Диалог происходит в воображаемой классной комнате. Класс заинтересовался задачей: существует ли соотно­шение между числом V вершин, числом Е ребер и, нако­нец, числом F граней многогранника — в частности, пра­вильного многогранника — аналогично триви­альному соотношению между числами вершин и сторон многоугольников, а именно: что существует столь­ко же сторон, сколько и вершин: V = Е? Последнее соот­ношение позволяет классифицировать многоуголь­ники по числу сторон (или вершин): треугольники, четырехугольники, пятиугольники и т. д. Аналогичное соотношение поможет классификации многогранни­ков.

После большого количества испытаний и ошибок класс замечает, что для всех правильных многогранников V-E+F=2.

Кто-то высказывает догадку, что это может быть приложимым к любому многограннику. Другие пытаются оспорить эту догадку, испытать ее многими разными спо­собами — она выдерживает хорошо. Этот результат под­крепляет догадку и наводит на мысль, что она может быть доказана. В этот момент — после стадий поста­новки задачи и догадок — мы входим в классную комнату. Учитель как раз готовится дать доказа­тельство.

2. Доказательство

Учитель. На нашем последнем уроке мы пришли к догадке относительно многогранников, а именно: что для всех многогранников V - Е + F = 2, где V — число вершин, Е — число ребер и F — число граней. Мы испытали ее различными способами. Но мы пока еще не доказали ее. Может быть, кто-нибудь нашел доказательство?

Ученик Сигма. Я со своей стороны должен со­знаться, что пока еще не придумал строгого доказательства этой теоремы… Однако истинность ее была установлена в очень многих случаях, и не может быть сомнения, что она справедлива для любого тела. Таким образом, это предложение, по-видимому, доказано вполне удовлетворительно[13]. Но если у вас есть доказательство, то, пожалуйста, дайте его.

Учитель. Действительно, я его имею. Оно состоит в следующем мысленном эксперименте. Первый шаг. Вообразим, что многогранник будет полым с поверхностью из резины. Если мы вырежем одну из его граней, то всю остальную поверхность мы можем, не разрезая, растянуть на плоской доске. Грани и ребра будут деформироваться, ребра могут стать криволинейными, но V, Е и F не изменятся, так что если и только если V — Е + F = 2 для пер­воначального многогранника, то V — Е + F — 1 для этой плоской сети — вспомните, что мы одну грань удалили. (На рис. 1 показана такая сеть для куба.) Второй шаг. Теперь мы стриангулируем нашу карту — она дей­ствительно выглядит как географическая карта. Проведем (может быть, криволинейные) диагонали в тех (может быть, криволинейных) многоугольниках, которые еще не являются (может быть, криволинейными) треугольниками. Проведя каждую диагональ, мы увеличиваем и E и F на единицу, так что сумма V — Е + F не изменится (рис. 2).

Третий шаг. Теперь будем вынимать из триангулиро­ванной сети треугольники один за другим. Вынимая тре­угольник, мы или вынимаем ребро, причем исчезают одна грань и одно ребро (рис. 3, а), или вынимаем два ребра и вершину; тогда исчезают одна грань, два ребра и одна вершина (рис. 3, б). Таким образом, если V - Е + F = 1 до выемки треугольника, то оно останется таким же и после выемки. В конце этой процедуры мы получа­ем один треугольник. Для него V — Е + F = 1 является справедливым. Таким образом, мы доказали нашу до­гадку.

Ученик Дельта. Вы должны назвать это теперь теоремой. Теперь здесь уже нет ничего из области дога­док.

Ученик Альфа. Не знаю. Я вижу, что этот экспе­римент можно выполнить с кубом или с тетраэдром, но как я могу знать, что его можно произвести с любым много­гранником. Кстати, уверены ли вы, сэр, что всякий многогранник после устранения одной гра­ни может быть развернут плоско на доске? У меня есть сомнения относительно вашего первого шага.

Ученик Бета. Уверены ли вы, что при триан­гулировании карты вы всегда получите но­вую грань для любого нового ребра? У меня есть сомнения относительно вашего второго шага.

Ученик Гамма. Уверены ли вы, что когда вы будете откидывать треугольники один за другим, то получатся только две альтерна­тивы — исчезновение одного ребра или же двух ребер и одной вершины? Уверены ли вы также, что в конце процесса останетесь только с одним треугольником? У меня есть сомнения относительно вашего третьего шага.

Учитель. Конечно, я не уверен.

Альфа. Но ведь это еще хуже, чем раньше. Вместо одной догадки, мы теперь имеем по меньшей мере три! И вы называете это «доказательством»!

Учитель. Я допускаю, что традиционное название «доказательство» для этого мысленного эксперимента, по­жалуй, не совсем подходит. Я не думаю, что этот экспери­мент устанавливает истинность догадки.

Дельта. Ну а что же он тогда делает? Что же, по-вашему, доказывает математическое доказательство?

Учитель. Это тонкий вопрос, на который мы по­пытаемся ответить позже. До тех пор я предлагаю сохра­нить освященный временем технический термин «доказа­тельство» для мысленного эксперимента, или квазиэксперимента, который предлагает разложение первоначальной догадки на вспомогательные догадки или леммы, та­ким образом впутывая ее, может быть, в совершенно далекую область знания. Например, наше «дока­зательство» в первоначальную догадку — о кристаллах, или, скажем, о твердых телах — включило теорию рези­новых листов. Декарт или Эйлер, отцы первоначальной догадки, наверняка ни о чем подобном не думали [17].

3. Критика доказательства при помощи контрапримеров, являющихся локальными, но не глобальными

Учитель. Подсказанное доказательством разложение догадки открывает новые горизонты для проб. Это разло­жение более широким фронтом развертывает догадку, так что наш дух критики получает большее количество целей. Мы теперь вместо одной имеем по меньшей мере три воз­можности для контрапримеров.

Гамма. Я уже выразил мое несогласие с вашей третьей леммой (а именно, что при вынимании треуголь­ников из сети, получившейся после растягивания и по­следующей триангуляции, мы имеем только две возможно­сти: мы убираем или только одно ребро, или же два ребра с вершиной). Я подозреваю, что при удалении треуголь­ника могут появиться и другие возможности.

Учитель. Подозрение — это еще не критика.

Гамма. А контрапример будет критикой?

Учитель. Конечно. Догадкам нет дела до несогла­сий или подозрений, но они не могут игнорировать контрапримеры.

Тета (в сторону). Догадки, очевидно, сильно отли­чаются от тех, кто их представляет.

Гамма. Я предлагаю очень простой контрапример. Возьмем триангуляционную сеть, которая получилась после проведения на кубе двух первых операций (см. рис. 2). Теперь, если я удалю треугольник изнутри этой сети, как можно вынуть кусок из головоломки, то я вынимаю только один треугольник без удаления каких-нибудь ребер или вершин. Таким образом, третья лемма неверна — и не только в случае куба, но для всех мно­гогранников, кроме тетраэдра, для которого в плоской сети все треугольники будут граничными. Таким образом, ваше доказательство доказывает теорему Эйлера для тет­раэдра. Но ведь мы уже и так знали, что для тетраэд­ра V - Е + F = 2, так зачем же это доказывать?

Учитель. Вы правы. Но заметьте, что куб, который представляет контрапример для третьей леммы, не будет контрапримером для основной догадки, так как для куба V - Е + F = 2. Вы показали, что аргументация доказательства имеет недостаток, но это не значит, что наша догадка ложна.

Альфа. Так, вы теперь снимете cвое доказательство?

Учитель. Нет. Критика не всегда будет необходимо разрушением. Я просто исправлю мое доказательство, чтобы оно устояло против этой критики.

Гамма. Как?

Учитель. Прежде чем показать «как», давайте введем такую терминологию. Локальным контрапримером я буду называть пример, ко­торый отвергает лемму (не отвер­гая необходимо основную догад­ку) , а глобальным контрапримером я назову пример, от­вергающий саму догадку. Таким образом, ваш контрапример будет локальным, но не глобальным. Ло­кальный, но не глобальный контра­пример представляет критику толь­ко доказательства, но не догадки.

Гамма. Значит, догадка мо­жет быть верной, но ваше доказа­тельство ее не доказывает.

Учитель. Но я легко могу переработать, улучшить доказательство, заменив неверную лемму слегка исправленной, которую ваш контрапример не смо­жет опровергнуть. Я не буду спорить, что при вынима­нии любого треугольника получаются толь­ко две упомянутые возможности, но скажу только, что на каждой стадии процесса вы­нимания одного из граничных треуголь­ников может встретиться одна из упомяну­тых возможностей. Возвращаясь к моему мыслен­ному эксперименту, я должен только в описании моего третьего шага прибавить одно слово, а именно, что «теперь из триангулированной сети мы отнимаем один за другим граничные треугольники». Вы согласитесь, что для приведения в порядок доказательства понадобилось толь­ко небольшое замечание?[18]

Гамма. Не думаю, чтобы ваше замечание было таким пустяковым; оно, конечно, очень остроумно. Чтобы выяс­нить это, я покажу, что оно неверно. Возьмем опять плос­кую сеть для куба и отнимем восемь из десяти треуголь­ников в последовательности, указанной на рис. 4. При вынимании восьмого треугольника, который, конечно, бу­дет тогда граничным, мы отняли два ребра и ни одной вер­шины, а это изменит V — Е + F на 1. И мы остались с двумя отдельными треугольниками 9 и 10.

Учитель. Ну, я мог бы спасти лицо, сказав, что под граничным треугольником я подразумевал такой, вынимание которого не нарушает связности сети. Но ин­теллектуальная честность препятствует мне скрыто изме­нять мои положения словами, начинающимися с «я думал»; поэтому я считаю, что вторую версию операции вынимания треугольников я должен заменить третьей, а именно, что вынимаются треугольники один за другим таким образом, чтобы V — Е + F не изменялось.

Каппа. Охотно соглашусь, что соответствующая такой операции лемма будет истинной: конечно, если мы вынимаем треугольники один за другим, так, чтобы V - Е + F не изменялось, то V — Е + F не будет изме­няться.

Учитель. Нет. Лемма заключается в том, что тре­угольники в нашей сети могут быть пере­нумерованы так, что при вынимании их в правильной последовательности V — Е +F не будет изменяться, пока мы не достигнем последнего треугольника.

Каппа. Но как же построить эту правильную после­довательность, если она вообще существует? Ваш перво­начальный мысленный эксперимент давал инструкцию: вынимайте треугольники в любом порядке. А теперь вы говорите, что мы должны следовать некоторому опреде­ленному порядку, но не говорите, какой это порядок и существует ли он в действительности. Таким образом, ваш мысленный эксперимент разваливается. Вы исправили анализ доказательства, т. е. список лемм, но мысленный эксперимент, который вы назвали «доказательством», исчез.

Ро. Исчез только третий шаг.

Каппа. Кроме того, улучшили ли вы лемму? Ва­ши первые две версии по крайней мере до их опровер­жения казались тривиально простыми, а ваша длинно­ватая заплатанная версия даже не кажется очевидной. Можете ли вы верить, что она избежит опровержения?

Учитель. «Очевидные» или даже «тривиально про­стые» предложения обычно скоро отвергаются: софи­стические, неочевидные предположения, созревшие после критицизма, могут оказаться истинными.

Омега. А что случится, если и ваши «софистические предположения» окажутся ложными и мы не сможем за­менить их неложными? Или если вам не удастся улуч­шить локальными заплатами ваши аргументы? При по­мощи замены отвергнутой леммы вам удалось справить­ся с локальным контрапримером, не бывшим глобаль­ным. А что если в следующий раз вам это не удастся?

Учитель. Вопрос хорош — поставим его завтра в повестку дня.

4. Критика догадки при помощи глобальных контрапримеров

Альфа. У меня есть контрапример, который опроверг­нет вашу первую лемму; кроме того, он будет контрапримером и для основного положения; это значит, что он вполне может быть и глобальным контрапримером.

Учитель. Вот как! Интересно. Посмотрим.

Альфа. Вообразите твердое тело, заключающееся между двумя всаженными друг в друга кубами, т.е. парой кубов, из которых один находится внутри другого, но не касается его (рис. 5). Этот полый куб делает неверной вашу первую лемму, так как после отнятия грани у вну­треннего куба многогранник уже нельзя будет растянуть на плоскости. Не поможет отнятие грани и от внешнего куба. Кроме того, для каждого куба V — Е + F = 2, так что для полого куба V - Е + F = 4.

Учитель. Очень хорошо. Назовем его контрапримером номер 1. Ну и что же?

а) Отбрасывание догадки. Метод сдачи

Гамма. Сэр, ваше спокойствие удивляет меня. Один контрапример отвергает догадку так же эффективно, как и десять. Ваша догадка и ее доказательство полностью взорваны. Руки вверх! Вам нужно сдаться. Сотрите ложное предположение, забудьте о нем и попробуйте най­ти радикально новый подход.

Учитель. Согласен с вами, что контрапример Альфы — серьезная критика этого предположения. Но нельзя сказать, что доказательство «полно­стью взорвано». Если в настоящее время вы согласитесь с моим прежним предложением — употреблять слово «до­казательство» в смысле «мысленного эксперимента, при­водящего к разложению первоначального предполо­жения на ряд вспомогательных предположений», и не пользоваться им в смысле «гарантии некоторой исти­ны», то вам нет надобности приходить к такому заклю­чению. Мое доказательство действительно доказало пред­ложение Эйлера в первом смысле, но не обязательно во втором. Вы интересуетесь только такими доказательст­вами, которые «доказывают» то, для доказательства чего они созданы. Я же интересуюсь доказательствами, даже если они не выполняют их первоначального назначения. Колумб не достиг Индии, но он открыл нечто очень ин­тересное.

Альфа. Следовательно, по вашей философии — ло­кальный контрапример (если он не является одновремен­но глобальным) является критикой доказательства, но не предположения, а глобальный контрапример будет кри­тикой предположения, но не обязательно доказательства. Вы соглашаетесь сдаться в том, что касается предполо­жения, но вы защищаете доказательство. Но если пред­положение ложно, то что же тогда доказывает доказа­тельство?

Гамма. Ваша аналогия с Колумбом не подходит. Принятие глобального контрапримера равносильно пол­ной сдаче.

б) Отбрасывание контрапримера. Метод устранения монстров

Дельта. Но зачем же принимать контрапример? Вы до­казали вашу догадку — теперь она стала теоремой. Я при­нимаю, что она не согласна с этим так называемым контрапримером. Кто-то из них должен уйти. Но почему же должна уходить теорема, если она была доказана? Нуж­но отступить «критике». Это поддельная критика. Пара всаженных кубов совсем не будет многогранником. Это монстр, патологический случай, а не контрапример.

Гамма. А почему нет? Многогранником на­зывается тело, поверхность которого со­стоит из многоугольников — граней. А мой контрапример является телом, ограниченным многоуголь­никами — гранями.

Учитель. Назовем это Определение 1 .

Дельта. Ваше определение неправильно. Много­гранник должен быть поверхностью: он имеет гра­ни, ребра, вершины, он может быть деформирован, растя­нут на доске и ему нет никакого дела до понятия о «твер­дом теле». Многогранник есть поверхность, состоящая из системы многоугольников.

Учитель. Назовем это Определение 2.

Дельта. Таким образом, в действительности вы по­казали нам два многогранника, две поверхности, одна полностью внутри другой. Женщина с ребенком во чре­ве не может быть контрапримером для тезиса, что люди имеют одну голову.

Альфа. Так! Мой контрапример породил новое по­нятие о многограннике. Вы осмеливаетесь утверждать, что под многогранником всегда подразумеваете по­верхность?

Рис. 6

Учитель. В данный момент позволим себе при­нять определение 2 Дельты. Можете вы опровергнуть на­ше предположение, если под многогранником мы теперь будем понимать поверхность?

Альфа. Конечно. Возьмите два тетраэдра, имеющие общее ребро (рис. 6, а). Или возьмите два тетраэдра, имеющие общую вершину (рис. 6, б). Оба эти близнеца связаны, оба составляют одну единственную поверхность. И вы можете проверить, что в обоих случаях V - Е + F = 3.

Учитель. Контрапримеры 2, а и 2, б .

Дельта. Я восхищаюсь вашим извращенным вооб­ражением, но, конечно, я не считал, что любая систе­ма многоугольников будет многогранником. Под много­гранником я подразумеваю систему многоуголь­ников, расположенных таким образом, чтобы (1) на каждом ребре встречались только два многоугольника и (2) чтобы было возможно изнутри одного многоугольника пройти во внутрь другого любой дорогой, которая никогда не пересекает ребра в вершине. Ваши первые близнецы исклю­чаются первым критерием моего определения, ваши вто­рые близнецы — вторым критерием.

Учитель. Определение 3.

Альфа. Я восхищаюсь вашим извращенным остро­умием, изобретающим одно определение за другим, как баррикады против уничтожения ваших любимых идей. Почему бы вам не определить многогранник как систему многоугольников, для которых имеет место уравнение V - Е + F = 2, и это Идеальное Определение…

Учитель. Определение И.

Альфа. … навсегда покончит с диспутом? Тогда уже не будет нужды в дальнейшем исследовании этого предмета.

Дельта. Но не существует на свете теоремы, которую нельзя было бы опровергнуть при помощи монстров.

Учитель. Извините, что прерву вас. Мы видели, что опровержение при помощи контрапримеров зависит от понимания рассматриваемых терминов. Если контрапример должен служить объективной критике, то нужно уговориться в понимании нашего термина. Мы можем достичь этого соглашения, определив термин, на котором оборвалось сообщение. Я, например, не определял поня­тия «многогранник». Я считал, что этот термин является общеизвестным, т. е. все заинтересованные облада­ют способностью отличить вещь, которая является многогранником, от вещи, которая им не является, — то, что некоторые логики называют знанием объема понятия «многогранник». Оказалось, что объем этого понятия со­всем не является очевидным: очень часто опреде­ления даются и обсуждаются именно тогда, когда появляются контрапримеры.

Я предлагаю теперь рассмотреть все соперничающие оп­ределения вместе и отложить пока обсуждение различий, получающихся в результате выборов разных определений. Может ли кто предложить что-нибудь такое, что можно считать действительно противоречащим примером даже по самому ограничивающему определению?

Каппа. Включая Определение И?

Учитель. Исключая Определение И.

Гамма. Я могу. Взгляните на этот контрапример 3: звездчатый многогранник — я назову его «морским ежом» (рис. 7) . Он состоит из 12 звездных пя­тиугольников (рис. 8). Он имеет 12 вершин, 30 ребер и 12 пятиугольных граней — если хотите, вы можете про­верить это подсчетом. Таким образом, положение Декар­та-Эйлера совершенно неправильно, так как для этого многогранника V - Е + F = —6 .

Дельта. А почему вы думаете, что ваш «морской еж» будет многогранником?

Гамма. Разве вы не видите? Это многогранник, гра­нями которого являются двенадцать звездчатых пяти­угольников. Он удовлетворяет вашему последнему опре­делению: это — «система многоугольников, расположенных таким образом, что (1) на каждом ребре встречаются толь­ко два многоугольника и (2) из каждого многоугольника можно попасть в любой другой многоугольник без пере­хода через вершину многогранника».

Дельта. Но тогда вы даже не знаете, что такое мно­гоугольник! Звездчатый пятиугольник наверняка не будет многоугольником. Многоугольником называ­ется система ребер, расположенных таким образом, что (1) в каждой вершине встречаются только два ребра и (2) ребра не име­ют общих точек, кроме вершин.

Учитель. Назовем это Определение 4.

Гамма. Я не понимаю, почему вы включаете второе условие: 'Правильное определение многоугольника должно содержать только первое условие.

Учитель. Определение 4'.

Гамма. Второе условие не имеет ничего общего с сущностью многоугольника. Смотрите: если я немножко подыму одно ребро, то звездчатый многоугольник все же будет многоугольником, даже в вашем смысле. Вы вообра­жаете многоугольник, начерченный мелом на доске; но его должно представлять себе как структуру из дерева: тогда то, что вы считаете общей точкой, в действительности бу­дет, очевидно, не точкой, но двумя различными точками, лежащими одна над другой. Вас ввело в заблуждение, что вы помещаете многоугольники в плоскость,— вы должны позволить его членам простираться в пространстве .

Дельта. Не скажете ли вы мне, что такое пло­щадь звездчатого многоугольника? Или вы думаете, что некоторые многоугольники не имеют площади?

Гамма. Да ведь вы же сами сказали, что понятие о многограннике может быть совсем не связано с идеей те­лесности. Почему же теперь вы полагаете, что понятие о многоугольнике должно быть связано с понятием о пло­щади? Мы согласились, что многогранник представляет собой замкнутую поверхность с ребрами и вершинами — тогда почему бы нам не согласиться, что многоугольник будет просто замкнутой кривой с вершинами? Но если вы придерживаетесь нашей идеи, то я охотно определю пло­щадь звездчатого многоугольника.

Учитель. Оставим на некоторое время этот диспут и пойдем, как и раньше. Рассмотрим вместе два послед­них определения — Определение 4 и Определение 4'. Может ли кто-нибудь дать контрапример для нашего предположения, которое допускало бы оба определения многоугольников?

  Альфа. Вот вам один. Рассмотрим раму карти­ны вроде такой (рис. 9). По всем предложенным до сих пор определениям это будет многогранник. Однако после подсчета вершин, ребер и граней вы найдете, что V — Е + F = 0.

Учитель. Контрапример 4 .

Бета. Ну, это конец нашей догадке. Очень жаль, потому что она во многих случаях была подходящей. Но, по-видимому, мы напрасно потеряли время.

Альфа. Дельта, я поражен. Вы ничего не говорите? Вы не можете этот новый контрапример выопределить из существования? Я думал, что на свете не существует гипотез, которых вы не смогли бы спасти от уничтожения при помощи подходящей лингвистической хитрости. Сдае­тесь вы теперь? Наконец, соглашаетесь, что существуют неэйлеровы многогранники? Не поверю!

Дельта. Нашли бы вы лучше более подходящее имя для ваших неэйлеровых чудовищ и не путали нас, назы­вая их многогранниками. Но я постепенно теряю интерес к вашим монстрам. Меня берет отвращение от ваших не­счастных «многогранников», для которых неверна пре­красная теорема Эйлера. Я ищу порядка и гармонии в математике, а вы только распространяете анархию и хаос. Наши положения непримиримы.

Альфа. Вы настоящий старомодный консерватор! Вы браните скверных анархистов, портящих ваш «поря­док» и «гармонию» и вы «решаете» затруднения словес­ными рекомендациями.

Учитель. Послушаем последнее спасительное опре­деление.

Альфа. Вы подразумеваете последний лингвисти­ческий трюк, последнее сжатие понятия «многогранник»? Дельта разрушает реальные задачи, вместо того чтобы разрешать их.

Дельта. Я не «сжимаю» понятий. Это вы расши­ряете их. Например, эта картинная рама совсем не настоящий многогранник.

Альфа. Почему?

Дельта. Возьмите какую-нибудь точку в «тунне­ле» — пространстве, ограниченном рамой. Проведите пло­скость через эту точку. Вы найдете, что всякая такая пло­скость будет всегда с картинной рамой иметь два по­перечных сечения, составляющих два отдельных, совер­шенно не связанных многоугольника! (рис. 10).

Альфа. Ну и что?

Дельта. В случае настоящего много­гранника через любую точку пространства можно провести по крайней мере одну плос­кость, сечение которой с многогранником будет состоять из одного лишь многоуголь­ника. В случае выпуклого многогранника этому требо­ванию будут удовлетворять все плоскости, где бы мы ни взяли точку. В случае обыкновенного невыпук­лого многогранника некоторые плоскости будут иметь большее число пересечений, но всегда будут такие, кото­рые имеют только одно пересечение (рис 11,а и 11,6). В случае этой картинной рамы все плоскости будут иметь два поперечных сечения, если мы возьмем точку внутри рамы. Как же тогда вы можете назвать это многогран­ником?

Учитель. Это похоже на еще одно определение, вы­раженное на этот раз в неявной форме. Назовем его Определение 5 .

Альфа. Целая серия контрапримеров, подходящая серия определений, которые не содержат ничего нового, но представляют лишь новые откровения богатства одного старого понятия, которое кажется имеющим столько же «скрытых» требований, сколько и контрапримеров. Для всех многогранников V-E+F=2 кажется неоп­ровержимой, старой и «вечной» истиной. Странно думать, что когда-то это было удивительной догадкой, исполнен­ной вызова и волнения. Теперь же, вследствие ваших странных изменений смысла, оно превратилось в скудную условность, в вызывающую пренебрежение частицу догмы. (Он покидает классную комнату.)

Дельта. Я не могу понять, каким образом такой способный человек, как Альфа, может тратить свой талант на пустые словопрения. Он, кажется, весь поглощен про­изводством монстров, но монстры никогда не способство­вали росту ни в мире природы, ни в мире мысли. Эволю­ция всегда следует гармоническому и упорядоченному образцу.

Гамма. Генетики могут легко опровергнуть это. Разве вы не слышали, что мутации, производящие урод­ства, играют значительную роль в макроэволюции? Такие уродливые мутанты они называют «подающими надежды монстрами». Мне кажется, что контрапримеры Альфы, хотя и уродства, являются «уродами, подающими надежду»[33]

Дельта. Во всяком случае Альфа отказался от борь­бы. Теперь никаких новых монстров больше уже не будет.

Гамма. У меня есть новый. Удовлетворяет всем ограничениям Определений 1, 2, 3, 4 и 5, но для него V—E+F=1. Этот контрапример 5 — про­стой цилиндр. У него 3 грани (оба основания и боковая поверхность), 2 ребра (оба круга) и нет вершин. Он мно­гогранник по вашему определению: (1) у каждого ребра ровно по два многоугольника и (2) изнутри одного мно­гоугольника можно пройти внутрь любого другого путем, не пересекающим ни одного ребра в вершине. И вам при­дется грани считать настоящими многоугольниками, так как они удовлетворяют вашим требованиям: (1) у каждой вершины встречаются только два ребра и (2) ребра не имеют общих точек, кроме вершин.

Дельта. Альфа растягивал понятия, а вы их реже­те. Ваши «ребра» — не ребра! Ребро имеет две вер­шины!

Учитель. Определение 6 ?

Гамма. Но почему отрицать статус «ребра» для та­ких ребер, которые имеют только одну или нуль вершин? Вы обычно сокращали содержание понятий, а теперь так калечите их, что почти ничего не остается!

Дельта. Но разве вы не видите всей тщетности так называемых опровержений? До сих пор, когда изобрета­ли новый многогранник, то это делалось для какой-ни­будь практической цели; теперь же их изобретают спе­циально для того, чтобы сделать ошибочными рассуждения наших отцов, и ничего другого из них и не получишь. Наш предмет превращается в тератологический музей, где приличные нормальные многогранники могут быть счастливыми, если им удается удержать очень малень­кий уголок

Гамма. Я думаю, что если мы хотим изучить что-нибудь действительно глубоко, то нам нужно исследо­вать это не в его «нормальном», правильном, обычном виде, но в его критическом положении, в лихорадке и страсти. Если вы хотите узнать нормальное здоровое те­ло, то изучайте его, когда оно в ненормальном положении, когда оно болеет. Если вы хотите знать функции, то изу­чайте их странности. Если вы хотите познать обычные многогранники, то изучайте их причудливые обрамления. Вот только так можно внести математический анализ в самое сердце вещей. Но если даже в основе вы правы, разве вы не видите бесплодия вашего метода ad hoc? Если вы хотите провести пограничную линию между контрапримерами и монстрами, то этого нельзя сделать в припадках и срывах.

Учитель. Я думаю, что мы должны отказаться от принятия стратегии Дельты в работе с глобальными контрапримерами, хотя нужно поздравить его с искусным ее проведением. Его метод мы можем назвать подходя­щим термином — метод устранения монстров. При помощи такого метода можно исключить любой контрапример для первоначального предположения при помощи какого-нибудь глубокого, но всегда ad hoc, изме­нения определения многогранника, или терминов, его определяющих, или определяющих терминов для его оп­ределяющих терминов. Мы должны несколько с большим уважением обращаться с контрапримерами, а не упорно заклинать их, называя монстрами. Главной ошибкой Дельты, пожалуй, будет его догматический уклон в по­нимании математического доказательства; он думает, что доказательство необходимо доказывает то, для доказа­тельства чего оно было предназначено. Мое понимание доказательства допускает «доказательство» и ложно­го предположения путем разложения его на вспомогательные. Если предположение ложно, то я с уверенностью ожидаю, что будет ложным и, по крайней мере, одно из этих вспомогательных предположений. Но само разложе­ние тоже может быть интересным! Я не смущаюсь, если будет найден контрапример для «доказанной» догадки; я даже согласен пытаться «доказывать» ложное предполо­жение!

Тета. Я не понимаю вас.

Каппа. Он только следует Новому Завету: «Испыты­вай все; держись крепко за то, что хорошо» (Первое пос­лание к фессалоникийцам, гл. 5, 21).

в) Улучшение догадки методами устранения исключений. Частичные исключения. Стратегическое отступление или безопасная игра

Бета. Я полагаю, сэр, что вы намереваетесь объяснить ваши несколько парадоксальные замечания. Принося вам всяческие извинения за мою нетерпеливость, я все же дол­жен избавиться от их тяжести.

Учитель. Продолжайте.

(Альфа возвращается.)

Бета. Хотя некоторые положения из аргументов Дельты не кажутся мне умными, но я все-таки прихожу к убеждению, что в них есть разумное зерно. Теперь, мне кажется, что ни одно из предположений не является пра­вильным вообще, но только в некоторой ограниченной области, которая не содержит исключений. Я против того, чтобы называть эти исключения «монстрами», или «пато­логическими случаями». По существу это равносильно методологическому требованию не рассматривать их как примеры интересные, имеющие право на самостоя­тельное существование и заслуживающие специального исследования. Но я также против термина «контрапример»; хотя это и дает право принимать их на рав­ной ноге с подтверждающими примерами, но как-то ок­рашивает их в военные цвета, так что некоторые, вроде Гаммы, при их виде приходят в панику и впадают в соб­лазн совсем отказаться от прекрасных и остроумных до­казательств. Нет, они являются только исклю­чениями.

Сигма. Я более чем согласен. Термин «контрапри­мер» имеет агрессивный оттенок и оскорбляет тех, кто нашел доказательство. «Исключение» — это как раз пра­вильное выражение. «Существуют три рода математичес­ких предложений:

1. Те, которые являются всегда справедливыми и для которых нет пи ограничений, ни исключений, например, сумма углов всех плоских треугольников всегда равна двум прямым.

2. Те, которые основаны на некотором ложном прин­ципе и, следовательно, никак не могут быть допущены.

3. Те, которые зависят от правильных принципов, но тем не менее в некоторых случаях допускают ограничения или исключения…»

Эпсилон. Что?

Сигма . «… Не должно смешивать ложные теоремы с теоремами, допускающими некоторые ограничения», Как говорит пословица: исключения подтвер­ждают правило.

Эпсилон (к Каппе). Кто этот путаник? Ему следо­вало бы немного поучиться логике.

Каппа (к Эпсилону). И узнать кое-что об неевкли­довых плоских треугольниках.

Дельта. Хотя мне и трудно, но я должен предска­зать, что в этой дискуссии, вероятно, я и Альфа окажем­ся на одной стороне. Мы оба аргументировали, исходя из той основы, что предложение может быть или ложным или правильным, и расходились лишь в том, будет ли, в частности, правильной или ложной эйлерова теорема. Но Сигма хочет, чтобы мы допустили третью категорию пред­ложений, которые «в принципе» верны, но «в некоторых случаях допускают исключения». Согласиться с мирным сосуществованием теорем и исключений, значит допу­стить в математике хаос и смуту.

Альфа. Согласен.

Эта. Я не хотел мешать блестящей аргументации Дельты, но теперь я думаю, что, может быть, будет по­лезно, если я кратко расскажу историю моего интеллек­туального развития. В мои школьные годы я сделался, как вы сказали бы, устранителем монстров не для защи­ты против людей типа Альфы, но для защиты против типа Сигмы. Я припоминаю прочитанное в журнале относи­тельно теоремы Эйлера: «Блестящие математики предложили доказательства всеобщей правильности этой теоре­мы. Однако она допускает исключения… Необходимо об­ратить внимание на эти исключения, так как даже новей­шие авторы не всегда ясно признают их». Эта статья не была изолированным дипломатическим упражнением. «Хотя в учебниках и лекциях по геометрии всегда указы­вается, что прекрасная теорема Эйлера V+F=E+2 в не­которых случаях имеет «ограничения», или «не кажется правильной», но еще никто не узнал истинной причины этих исключений» . Я очень внимательно рассмотрел эти «исключения» и пришел к выводу, что они не соответ­ствуют правильному определению рассматриваемых пред­метов. Таким образом, можно восстановить в правах дока­зательство теоремы; тогда хаотическое сосуществование теорем и исключений исчезнет.

Альфа. Хаотическая позиция Сигмы может служить объяснением вашего устранения монстров, но никак не извинением, не говоря уже об оправдании. Почему не ис­ключить хаос принятием верительных грамот контрапримера и отбросить и «теорему» и «доказательство»?

Эта. А почему я должен отбрасывать доказательство? Я не могу видеть в нем ничего неправильного. А вы мо­жете? Мое устранение монстров мне кажется более ра­циональным, чем ваше устранение доказательств.

Учитель. Наши дебаты показали, что устранение монстров может получить более симпатизирующую ауди­торию, если оно будет исходить из дилеммы Эты. Но вернемся к Бете и Сигме. Ведь это Бета перекрестил контрапримеры в исключения. Сигма согласился с Бетой…

Бета. Я рад, что Сигма согласился со мной, но боюсь, что я не могу согласиться с ним. Конечно, существуют три типа предложений: правильные, безнадежно непра­вильные и неправильные, но подающие надежду. Этот последний вид может быть улучшен и возведен в степень правильных при помощи добавления ограничивающих по­ложений, устанавливающих исключения. Я никогда не «приписываю формулам неограниченную область правиль­ности. В действительности большая часть формул справед­лива только при выполнении некоторых условий. Опреде­ление этих условий и, конечно, уточнение смысла упот­ребляемых терминов заставляют у меня исчезать всякую неопределенность». Как видите, я не являюсь сторон­ником любой формы мирного сосуществования между не­исправленными формулами и исключениями. Я исправ­ляю мои формулы и делаю их совершенными, вроде стоящих в первом классе Сигмы. Это значит, что я при­нимаю метод устранения монстров, поскольку он мо­жет служить для установления области правиль­ности первоначальной догадки; но отбра­сываю его, если он действует как лингвистический трюк для спасения «изящных» теорем при помощи ограничи­вающих положений. Эти два вида функционирования ме­тода Дельты должны быть строго разделены. Мой метод, для которого характерен только первый способ функцио­нирования, мне хотелось бы назвать «методом устра­нения исключений». Я буду использовать его для точного определения области, в которой является пра­вильной догадка Эйлера.

Учитель. Какую же «точно определенную область» эйлеровых многогранников вы обещаете нам? И какова ваша «совершенная формула»?

Бета. Для всех многогранников, не име­ющих полостей (вроде пары куб в кубе) и туннелей (как рама картины), V - Е + F = 2.

Учитель. Вы уверены?

Бета. Да, вполне.

Учитель. А как быть с тетраэдрами-близнецами?

Бета. Извините. Для всех многогранников, которые не имеют полостей, туннелей и «кратной структуры» .

Учитель. Вижу. Я согласен с тем, что вы исправля­ете догадку, вместо того чтобы просто принять или не при­нять ее. Я считаю, это лучше и метода устранения мон­стров, и метода сдачи. Однако у меня есть два возражения. Во-первых, я оспариваю вашу уверенность в том, что ваш метод не только улучшает, но даже «совершенствует» догадку, что он делает ее «строго правильной», что он «за­ставляет исчезнуть все неопределенности», Но ad hoc-ность вашего метода уничтожает его шансы на достиже­ние уверенности в истине.

Бета. В самом деле?

Учитель. Вы должны допустить, что каждая новая версия вашего предположения является лишь придуман­ным ad hoc средством исключения только что возникшего контрапримера. Когда вы напали на куб в кубе, вы ис­ключили многогранники с полостями. Когда вам уда­лось заметить картинную раму, вы исключили многогран­ники с туннелями. Я ценю ваш открытый и наблюда­тельный ум; заметить все эти исключения, конечно, очень хорошо, но я думаю, что все же стоило бы внести некоторый метод в ваше слепое отыскивание «исключе­ния». Хорошо, допустим, что положение «все многогран­ники являются эйлеровыми» является только догадкой. Но зачем же статус теоремы, которая более уже не явля­ется догадкой, давать положению, что «все многогранники без полостей, туннелей и еще чего-нибудь являются эйле­ровыми»? Как вы можете быть уверенным, что перечисли­ли все исключения?

Бета. Можете ли дать одно, которое я не учел бы?

Альфа. А что вы скажете о моем «морском еже»?

Гамма. И о моем цилиндре?

Учитель. Мне даже не нужно какое-нибудь кон­кретное новое «исключение» для моей аргументации. Мой аргумент касается только возможности дальнейших исключений.

Бета. Конечно, вы, может быть, правы. Не нужно сразу менять своей позиции при появлении какого-нибудь нового контрапримера. Не нужно говорить: «Если в явле­ниях не находится ни одного исключения, то заключение может быть высказано в общем смысле. Но если в даль­нейшем появится какое-нибудь исключение, то тогда мож­но будет начать высказывать его с тем исключением, ко­торое появилось»[41]. Дайте подумать. Сначала мы высказа­ли догадку, что V-E+F = 2 годится для всех многогранников, потому что мы нашли его верным для кубов, окта­эдров, пирамид и призм. Мы, конечно, не можем принять «этот несчастный путь заключения от частного к обще­му». Ничего нет удивительного в том, что исключения появляются; скорее поразительно то, что раньше их не было найдено много больше. По-моему, это произошло оттого, что мы главным образом занимались выпуклыми многогранниками. Как только появились другие много­гранники, так наше обобщение уже перестало годиться.

Так, вместо постепенного отбрасывания исключений я скромно, но с надежностью проведу граничную линию — «Все выпуклые многогранники являются эй­леровыми». И я надеюсь, вы согласитесь, что в этом нет ничего гадательного, это уже будет теоремой.

Гамма. А как с моим цилиндром? Ведь он вы­пуклый?

Бета. Это шутка!

Учитель. Забудем на момент об этом цилиндре. Не­которые критические замечания можно выставить даже и без цилиндра. В этой новой видоизмененной версии ме­тода устранения исключений, который так бодро выдумал Бета в ответ на мою критику, постепенный отход заменен стратегическим отступлением в область, которая, как ду­мают, для данной догадки будет твердыней. Вы стреми­тесь к безопасности. Но так ли вы безопасны, как думаете? У вас нет никаких гарантий, что внутри вашей твердыни но найдется никаких исключений. Кроме того, есть и противоположная опасность. Может быть, вы слишком ра­дикально отступили, оставив за стеной большое количе­ство эйлеровых многогранников? Наша первоначальная догадка могла быть чрезмерным утверждением, но ваш «усовершенствованный» тезис, по-моему, очень сильно сма­хивает на утверждение с недостатком; и все же вы не можете быть уверены, что он также не будет чрезмерным утверждением.

Мне также хотелось бы выставить мое второе возра­жение: вы в своей аргументации забываете о доказатель­стве; делая предположение относительно области правиль­ности догадки, по-видимому, вы совсем не нуждаетесь в доказательстве. Конечно, вы не думаете, что доказатель­ства являются излишними?

Бета. Этого я никогда не говорил.

Учитель. Да, этого вы не сказали. Но вы открыли, что наше доказательство не доказывает нашей первона­чальной догадки. А будет ли оно доказывать вашу исправ­ленную догадку? Скажите же мне это35.

Бета. Ну…

Эта. Благодарю вас, сэр, за этот аргумент. Смущение Беты ясно обнаруживает превосходство опороченного ме­тода устранения уродств. Ведь мы говорим, что доказа­тельство доказывает то, что было предложено доказать, и наш ответ совершенно недвусмыслен. Мы не позво­ляем своенравным контрапримерам свободно уничтожать респектабельные доказательства, даже если они переоде­ваются в скромные «исключения».

Бета. Я ничуть не смущен тем, что мне приходится разработать, исправить и — извините меня, сэр,— усо­вершенствовать мою методологию под стимулом кри­тики. Мой ответ таков. Я отбрасываю первоначальную догадку как ложную, потому что для нее имеются исклю­чения. Также я отбрасываю и доказательство, потому что те же исключения, по крайней мере для одной из лемм, будут тоже исключениями (по вашей терминологии это значит, что глобальный контрапример является необхо­димо и локальным). Альфа остановился бы на этом ме­сте, так как опровержения, по-видимому, вполне удовлет­воряют его интеллектуальным способностям. Но я иду дальше. Подходящим ограничением сразу и догадки и доказательства их собственной областью я совершенствую догадку, которая теперь становится истинной, и со­вершенствую в своей основе здравое доказательство, которое становится теперь строгим и, очевидно, уже не будет содержать ложных лемм. Например, мы видели, что не все многогранники после устранения одной грани могут быть растянуты на плоскости в плоскую фигуру. Но это может быть сделано со всеми выпуклыми много­гранниками. Поэтому мою усовершенствованную и строго доказанную догадку я имею право назвать теоремой. Я снова формулирую ее: «Все выпуклые многогран­ники являются эйлеровыми». Для выпуклых мно­гогранников все леммы будут, очевидно, истинными и до­казательство, которое в его ложной всеобщности не было строгим, в ограниченной области выпуклых многогранников станет строгим. Итак, сэр, я ответил на ваш вопрос.

Учитель. Итак, леммы, которые когда-то выглядели очевидно истинными до открытия исключения, будут опять выглядеть очевидно истинными, …пока не открыто новое исключение. Вы допускаете, что положение: «Все много­гранники являются эйлеровыми» было догадкой; вы толь­ко что допустили, что «Все многогранники без полостей и туннелей являются эйлеровыми» было тоже догадкой, по­чему же не допустить, что «Все выпуклые многогранники являются эйлеровыми» может тоже оказаться догадкой!

Бета. На этот раз не догадкой, а интуицией!

Учитель. Я ненавижу вашу претенциозную «интуи­цию». Я уважаю сознательную догадку, потому что она происходит от лучших человеческих качеств: смелости и скромности.

Бета. Я предложил теорему: «Все выпуклые много­гранники являются эйлеровыми». Против нее вы произне­сли речь. Можете ли вы предложить контрапример?

Учитель. Вы не можете быть уверены, что я этого не сделаю. Вы улучшили первоначальную догадку, но вы не можете требовать признания, что усовершен­ствовали эту догадку, чтобы достичь совершенной строгости в вашем доказательстве.

Бета. А вы это можете?

Учитель. Я тоже не могу. Но я думаю, что мой ме­тод улучшения догадок будет улучшением вашего, так как я установлю единство, настоящее взаимодействие между доказательствами и контрапримерами.

Бета. Я готов учиться.

г) Метод исправления монстров

Ро. Сэр, могу я мимоходом сказать несколько слов?

Учитель. Пожалуйста.

Ро. Я согласен, что мы должны отбросить данный Дельтой метод устранения монстров как общий методоло­гический подход, потому что этот метод не рассматривает монстры серьезно. Бета тоже не рассматривает свои «ис­ключения» серьезно; он просто составляет их список, а по­том уходит в безопасную область. Таким образом, оба эти метода интересны только в ограниченном, привилегиро­ванном поле. Мой метод не практикует дискриминации. Я могу показать, что «при более пристальном рассмотре­нии исключения становятся лишь кажущимися и теорема Эйлера сохраняет свою силу даже для так называемых исключений» .

Учитель. В самом деле?

Альфа. А как может быть обыкновенным эйлеровым многогранником мой третий контрапример «морской еж»? (См. рис. 7.) В качестве граней он имеет 12 звездчатых пятиугольников.

Ро. Я не Вижу никаких «звездчатых пятиугольников». Разве вы не видите, что в действительности этот много­гранник имеет обыкновенные треугольные грани. Их всего 60. Он имеет также 90 ребер и 32 вершины. Его «эйлерова» характеристика равна 2 [47]. Двенадцать «звезд­чатых пятиугольников», их 30 «ребер» и 12 «вершин», дающих характеристику 6, существуют только в. вашей фантазии. Существуют не монстры, а только монстролюбивые толкования. Нужно очистить свой ум от извращенных иллюзий, надо научиться видеть и правильно определять, что видишь. Мой метод терапевтический: там где вы — ошибочно — «видите» контрапример, я учу вас узнавать — правильно — простой пример. Я исправляю ваше монстролюбивое зрение.

Альфа. Сэр, пожалуйста, объясните ваш метод, пре­жде чем Ро выстирает наши мозги[49].

Учитель. Пусть он продолжает.

Ро. Я уже высказал, что хотел.

Гамма. Не могли бы вы поговорить подробнее относи­тельно вашей критики метода Дельты? Вы оба заклинали монстров…

Ро. Дельта попался в плен ваших галлюцинаций. Он согласился, что наш «морской еж» имеет 12 граней, 30 ре­бер и 12 вершин и не является эйлеровым. Его тезис заклю­чался в том, что «морской еж» даже не является много­гранником. Но он ошибся в том и другом смысле. Ваш «морской еж» является и многогранником и притом эйлеровым. Но его звездчато-многогранное понима­ние было неправильным толкованием. С вашего разреше­ния, это не воздействие «морского ежа» на здоровый чи­стый ум, но искаженное воздействие на больной ум, корча­щийся в муках.

Каппа. Но как вы можете отличать здоровые мозги от больных, рациональные толкования от уродливых?

Ро. А меня только удивляет, как вы можете их сме­шивать.

Сигма. А вы, Ро, действительно думаете, что Альфа никогда не замечал, что его «морской еж» мог быть истол­кован как треугольный многогранник? Конечно, он мог это заметить. Но более внимательный взгляд открывает, что эти треугольники всегда лежат по пяти в одной пло­скости и окружают в телесном угле правильный пяти­угольный тайник — как бы их сердце. Но пять правиль­ных пятиугольников составляют так называемую пента­грамму, которая, по словам Теофраста Парацельза, была знаком здоровья…

Ро. Суеверие!

Сигма. И вот таким образом для здорового ума от­крывается тайна «морского ежа»: это новое до сих пор еще неведомое правильное тело с правильными гранями и рав­ными телесными углами, красота симметрии которого мо­жет открыть нам тайны всеобщей гармонии…

Альфа. Благодарю вас, Сигма, за вашу защиту, ко­торая еще раз убеждает меня, что оппоненты могут при­чинить меньше помех, чем союзники. Конечно, мою многогранную фигуру можно толковать или как треуголь­ный или как звездчатый многогранник. Я согласен одина­ково допустить оба толкования…

Каппа. Вы согласны?

Дельта. Но, конечно, одно из них будет истинным толкованием.

Альфа. Я согласен одинаково допустить оба толко­вания, но одно из них наверняка будет глобальным контрапримером для догадки Эйлера. Зачем же допускать только то толкование, которое «хорошо подходит» к пред­взятым мнениям Ро? Во всяком случае, сэр, не объясните ли вы нам теперь ваш метод?

д) Улучшение догадки методом включения лемм. Рожденная доказательством теорема против наивной догадки

Учитель. Вернемся к раме картины. Во-первых, я признаю, что она является настоящим глобальным контрапримером для эйлеровой догадки, а также настоящим ло­кальным контрапримером для первой леммы моего дока­зательства.

Гамма. Извините меня, сэр, но каким образом рама картины опровергает первую лемму?

Учитель. Выньте сначала одну грань, а потом по­пробуйте растянуть ее в плоскую фигуру на доске. Вам это не удастся.

Альфа. Чтобы помочь вашему воображению я скажу, что после вынимания грани вы можете растянуть оставше­еся на доске у тех и только тех многогранников, которые надуванием возможно превратить в шар.

Очевидно, что такой «сферический» многогранник мож­но растянуть на плоскости, когда одна грань будет вынута; также очевидно, что и, наоборот, если многогранник без одной грани можно растянуть на плоскости, то вы можете согнуть его так, чтобы он мог обтянуть круглый сосуд, который затем можно закрыть недостающей гранью, и та­ким образом получить сферический многогранник. Но нашу картинную раму никак нельзя надуть так, чтобы она обратилась в шар; она может обратиться только в тор.

Учитель. Хорошо. Теперь вопреки Дельте я прини­маю эту картинную раму в качестве критики для догадки. Поэтому я устраняю как ложную первоначальную форму догадки, но сразу же выдвигаю видоизмененную ограничи­вающую версию, а именно догадка Декарта — Эйлера спра­ведлива для «простых» многогранников, т. е. для таких, которые после выемки одной грани могут быть растянуты на плоскости. Таким образом, из первоначальной гипоте­зы мы кое-что спасли. Мы имеем: эйлерова характе­ристика простого многогранника равна 2. Этот тезис не может быть опровергнут ни кубом в кубе, ни тетраэдрами-близнецами или звездчатыми многогран­никами, так как ни одно из этих тел не будет «простым». Таким образом, если метод устранения исключений уменьшал область применимости основной догадки и подо­зрительной леммы, сводя их к общей безопасной области, и поэтому принимал контрапример как критику и основной догадки и доказательства, то мой метод включения лемм сохраняет доказательство, но ограничивает область пра­вильности основной догадки, сводя ее к истинной области подозрительной леммы. Иначе, если контрапример, яв­ляющийся одновременно и глобальным и локальным, за­ставлял устрани теля исключений пере­смотреть как леммы, так и первоначаль­ную догадку, то меня он заставляет пе­ресмотреть первоначальную догадку, но не леммы. Вы понимаете?

Альфа. Думаю, что да. Для дока­зательства, что я понимаю, я опровергну вас

Учитель. Мой метод или мою ис­правленную догадку?

Альфа. Вашу исправленную догадку.

Учитель. Тогда может быть вы все же не понимаете моего метода. Но давайте ваш контрапример.

Альфа. Рассмотрим куб с маленьким кубом, постав­ленным сверху (рис. 12). Это согласно со всеми нашими определениями (определения 1, 2, 3, 4, 4'). Следователь­но, это будет настоящим многогранником. И он «простой», так как может быть растянут на плоскости. Таким образом, согласно вашей исправленной догадке, его эйлерова ха­рактеристика должна быть равна 2. Тем не менее он имеет 16 вершин, 24 ребра и 11 граней, и его эйлерова характеристика будет 16—24 + 11 = 3. Это будет глобаль­ным контрапримером для вашей исправленной догадки и также, между прочим, для первой теоремы Беты, «устра­няющей исключения». Этот многогранник не будет эйлеровым, хотя он не имеет ни полостей, ни туннелей, ни кратной структуры.

Дельта. Этот увенчанный куб назовем контрапримером 6 .

Учитель. Вы сделали ложной мою исправленную до­гадку, но не уничтожили моего метода улучшения. Я снова пересмотрю доказательство и постараюсь узнать, почему оно не подходит к вашему многограннику. В доказатель­стве должна быть еще одна неправильная лемма.

Бета. Ну, конечно, так и есть. Я всегда подозревал вторую лемму. Она предполагает, что в триангуляцион­ном процессе, проводя новое диагональное ребро, вы всегда увеличиваете на единицу числа и ребер и граней. Это неверно. Если мы посмотрим на плоскую сетку нашего увенчанного куба, то найдем кольцеобразную грань (рис. 13, а). В этом случае одно диагональное ребро не увеличит числа граней (рис. 13, б); нужно увеличить число ребер на два, чтобы число граней увеличилось на единицу (рис. 13, в).

Учитель. Примите мои поздравления. Я, конечно, должен еще больше ограничить нашу догадку…

Бета. Я знаю, что вы хотите сделать. Вы скажете, что простые многогранники с треугольными гранями будут эйлеровыми. Вы сохраните три­ангуляционный процесс и включите эту лемму в условия.

Учитель. Нет, вы ошибаетесь. Прежде чем конкрет­но указать вашу ошибку, мне хочется остановиться на ва­шем методе устранения исключений. Когда вы сводите вашу догадку к «безопасной» области, вы по-настоящему не рассматриваете доказательства и действительно для вашей цели это не нужно. Вам достаточно будет лишь сделать небрежное замечание, что в вашей ограниченной области будут справедливы все леммы, какими бы они ни были. Но для меня этого недостаточно. Ту самую лемму, которая была опровергнута контрапримером, я встраиваю в догадку, так что мне нужно отметить ее и сформулировать насколько возможно точно на основании тща­тельного анализа доказательства. Таким образом, опро­вергнутая лемма включается в исправленную догадку. Ваш метод не заставляет вас производить очень трудную раз­работку доказательства, так как в вашей исправ­ленной догадке доказательство не появляется, как в моей. Теперь я возвращаюсь к вашему теперешнему замечанию. Опровергнутая кольцеобразной гранью лемма не форму­лировалась, как вы, по-видимому, думаете, что «все гра­ни треугольны», но что «всякая грань, рассе­ченная диагональным ребром, распадается на две части». Вот эту-то лемму я и превращаю в усло­вие. Удовлетворяющие ему грани я называю «односвязными» и могу сделать второе улучшение моей первона­чальной догадки: «для простого многогранника, у которого все грани односвязны, V — Е + F = 2». Причина вашего быстрого неправильного утверждения заключалась в том, что ваш метод не при­учил вас к тщательному анализу доказательства. Этот анализ бывает иногда довольно тривиальным, но иногда действительно очень труден.

Бета. Я понимаю вашу идею. Я тоже должен доба­вить самокритическое замечание к вашим словам, так как мне кажется, что они открывают целый континуум поло­жений для устранения исключений. В самом худшем слу­чае просто устраняются некоторые исключения и не обра­щается никакого внимания на доказательство. Мистификация получается, когда мы отдельно имеем доказательство и также отдельно исключения. В мозгу таких примитивных устранителей исключений доказательства и исключения помещаются в двух совершенно разделенных помещениях. Другие могут теперь указать, что доказательство будет действительным только в ограниченной области, в чем, по их мнению, и заключается раскрытие тайны. Но все же их «условия» для идеи доказательства будут посторонни­ми. Лучшие устранители исключений бросают беглый взгляд на доказательство и, как я в настоящую минуту, получают некоторое вдохновение для формулировки усло­вий, определяющих безопасную область. Самые лучшие устранители исключений производят тщательный анализ доказательства и на этом основании дают очень тонкое ограничение запрещенной площади. В этом отношении наш метод действительно представляет предельный случай метода устранения исключений…

Йота …и обнаруживает фундаментальное диалекти­ческое единство доказательств и опровержений.

Учитель. Я надеюсь, что теперь вы все видите, что доказательства, хотя иногда правильно и не доказыва­ют, но определенно помогают исправить (improve) нашу догадку[57]. Устранители исключений то­же исправляли ее, но исправление было независимым от доказательства (proving). Наш метод исправляет доказывая (improves by proving). Внутреннее единство между «логикой открытия» и «логикой оправда­ния» является самым важным аспектом ме­тода инкорпорации лемм.

Бета. И, конечно, теперь я понимаю ваши предыду­щие удивившие меня замечания, что вы не смущаетесь, если догадка будет одновременно и «доказана» и опроверг­нута, а также, что вы готовы доказать даже неправильную догадку.

Каппа (в сторону). Но зачем же называть «доказа­тельством» (proof) то, что фактически является «исправ­лением» (improof) ?

Учитель. Обратите внимание, что немногие люди захотят разделить эту готовность. Большая часть матема­тиков вследствие укоренившихся эвристических догм не­способны к одновременному доказательству и опроверже­нию догадки. Они будут или доказывать, или опровергать ее. В особенности они не способны опровержением исправ­лять догадки, если эти последние будут их собственными. Они хотят исправлять свои догадки без опровержений; о ни никогда не уменьшают неправильности, по непрерывно увеличи­вают истинность; таким образом рост знания они очищают от ужаса контрапримеров. Может быть, это и является основой подхода лучшего сорта устранителей исключений; они начинают со «стремле­ния к безопасности» и придумывают доказательство для «безопасной» области, а продолжают работу, подвергая это доказательство глубокому критическому исследованию, испытывая, использовали ли они все поставленные условия. Если этого нет, то они «заостряют» или «обобщают» пер­вую скромную версию их теоремы, т. е. выделяют леммы, от которых зависит доказательство, и инкорпорируют их. Например, после одного или двух контрапримеров они мо­гут сформулировать устраняющую исключения предварительную теорему: «Все выпуклые много­гранники являются эйлеровыми», откладывая невыпуклые объекты для cura posterior (дальнейшей работы - Лат.); затем они изобретают доказа­тельство Коши и тогда, открывши, что выпуклость не была реально «использована» в доказательстве, они строят тео­рему, включающую леммы. Нет ничего эвристически нездорового в процедуре, которая соединяет предвари­тельное устранение исключений с последователь­ным анализом доказательства и включением лемм.

Бета. Конечно, эта процедура не уничтожает критику, она только отталкивает ее на задний план; вместо прямой критики чрезмерных утверждений критикуются недоста­точные утверждения.

Учитель. Я очень рад, Бета, что убедил вас. А как вы, Ро и Дельта, думаете насчет этого?

Ро. Что касается меня, то я совершенно определенно думаю, что проблема кольцеобразных граней является псе­вдопроблемой. Она происходит от чудовищного истолкова­ния того, что представляют грани и ребра этого соединения двух кубов в один, который вы назвали «увенчанным ку­бом».

Учитель. Объясните.

Ро. «Увенчанный куб» представляет многогранник, со­стоящий из двух кубов, припаянных один к другому. Вы согласны?

Учитель. Не возражаю.

Ро. Тогда вы неправильно понимаете термин «припа­янный». «Припой» состоит из ребер, связывающих верши­ны нижнего квадрата маленького куба с соответствующими вершинами верхнего квадрата большого куба. Поэтому во­обще не существует никаких кольцеобразных граней.

Бета. Кольцеобразная грань здесь существует! Рас­секающих ребер, о которых вы говорите, здесь нет!

Ро. Они только скрыты от вашего ненатренированного глаза (рис. 14, в) …

Бета. Неужели вы думаете, что мы всерьез примем ваши аргументы? Я вижу здесь только суеверие, а ваши «скрытые» ребра неужели это реальность?

Ро. Посмотрите на этот кристалл соли. Скажете ли вы, что это куб?

Бета. Конечно.

Ро. Куб имеет 12 ребер, не так ли?

Бета. Да, имеет.

Ро. Но на этом кубе вообще нет никаких ребер. Они скрыты. Они появляются только в нашей рациональной реконструкции.

Бета. Я подумаю насчет этого. Ясно только одно. Учитель критиковал мою самоуверенную точку зрения, что мой метод приводит к определенности, а также то, что я забыл о доказательствах. Эта критика вполне подойдет и к вашему «исправлению монстров», и к моему «устране­нию ошибок».

Учитель. А как вы, Дельта? Как вы будете закли­нать кольцеобразные грани?

Дельта. Я не буду. Вы обратили меня в вашу веру. Я только удивляюсь, почему вы не добиваетесь полной уверенности и не включаете также и пренебреженную третью лемму? Я предлагаю четвертую и, надеюсь, окончательную формулировку: «эйлеровыми являются все многогранники, которые будут (а) простыми, (b) имеют только односвязные грани и (с) таковы, что треугольники плоской треугольной сети, полученной после растягивания на плоскости и триангулирования, могут быть так перену­мерованы, что при устранении их в определенном порядке V—E+F не изменится до достижения последнего тре­угольника». Я удивляюсь, почему вы не предложили этого сразу. Если вы действительно принимаете серьезно ваш метод, то вы все леммы должны превратить непосредственно в условия. Почему такое «постепенное построение»?

Альфа. Консерватор обратился в революционера! Ваш совет кажется мне слишком утопичным. Потому что ровно трех лемм не существует. А то почему бы не доба­вить вместе со многими другими еще и такие: (4) «если 1 + 1 = 2» и (5) «если все треугольники имеют три вершины и три угла», так как мы, конечно, эти леммы тоже исполь­зуем? Я предлагаю в условия превратить только те леммы, для которых был найден контрапример.

Гамма. Мне кажется, что принять это в качестве методологического правила будет слишком оппортунистич­ным. Включим в целое только те леммы, против которых мы можем ожидать контрапримера, т. е. такие, которые, очевидно, не будут несомненно истинными.

Дельта. Ну, хорошо, кажется ли кому-нибудь впол­не очевидной наша третья лемма? Превратим ее в третье условие.

Гамма. А что если операции, выраженные леммами нашего доказательства, не будут все независимыми? Если выполнимы некоторые из этих операций, то может случиться, что и остальные будут необходимо выполнимы­ми. Я например, подозреваю, что если многогранник простой, то всегда существует такой по­рядок устранения треугольников в полу­чающейся плоской сети, что V — Е + F не изменяется. А если так, то инкорпорирование в до­гадку первой леммы избавит нас от инкорпорирования третьей.

Дельта. Вы считаете, что первое условие предпола­гает третье. Можете ли вы доказать это?

Эпсилон. Я могу.

Альфа. Действительное доказательство, как бы оно интересно ни было, не может помочь нам в решении нашей задачи: как далеко должны мы идти в исправлении нашей догадки? Охотно допускаю, что вы действительно имеете такое доказательство, как говорите, но это только заставит нас разложить эту третью лемму на несколько новых подлемм. Должны ли мы и их превратить в условия? Где же тогда мы остановимся?

Каппа. В доказательствах существует бесконечный спуск; поэтому доказательства не доказывают. Вы должны понять, что доказывание представляет игру, в которую играют, пока это доставляет удовольствие, и прекращают, когда устанешь.

Эпсилон. Нет, это не игра, а серьезное дело. Беско­нечный спуск может быть задержан тривиально истинны­ми леммами, которые уже не надо превращать в условия.

Гамма. Вот я как раз так и думаю. Мы не обращаем в условия те леммы, которые могут быть доказаны на ос­новании тривиально истинных принципов. Также мы не инкорпорируем те леммы, которые могут быть доказаны (возможно с помощью таких тривиально истинных принци­пов) на основании ранее установленных лемм.

Альфа. Согласен. Мы можем прекратить исправле­ние нашей догадки после того, как превратим в условия эти две нетривиальные леммы. Я действительно думаю, что та­кой метод исправления при помощи включения лемм не имеет недостатков. Мне кажется, что он не только исправляет, но даже совершенствует догадку. И я отсюда узнал нечто важное, а именно, что неправильно будет утверждать, что целью «задачи на доказательство» являет­ся заключительный показ, будет ли некоторое ясно сфор­мулированное утверждение истинным или что оно будет ложным[61]. Настоящей целью «задачи на дока­зательство» должно быть исправление — фактически усовершенствование — первоначальной «наивной» догадки в подлинную «теорему». Нашей наивной догадкой была: «Все многогранники являются эйлеровыми».

Метод устранения монстров защищает эту наивную до­гадку при помощи истолкования ее терминов таким обра­зом, что под конец мы получаем теорему, устраня­ющую монстры: «Все многогранники являются эйле­ровыми». Но тождественность лингвистических выражений наивной догадки и теоремы, устраняющей монстры, кро­ме тайных изменений в смысле терминов, скрывает и су­щественное улучшение.

Метод устранения исключений вводит элемент, являю­щийся фактически чуждым аргументации: выпуклость. Устраняющая исключения теорема была: «Все выпуклые многогранники являются эйлеровыми».

Метод включения лемм основывался на аргументации, т.е. на доказательстве — и ни на чем другом. Он как бы резюмирует доказательство в теореме, включающей леммы: «Все простые многогранники с односвязными гранями являются эйлеровыми».

Это показывает, что (теперь я употребляю термин «до­казывание» в традиционном смысле) человек не до­казывает того, что он намеревался дока­зать. Поэтому ни одно доказательство не должно кон­чаться словами: «Quod erat demonstrandum».

Бета. Одни говорят, что в порядке открытия теоремы предшествуют доказательствам: «Прежде чем доказать тео­рему, надо угадать ее». Другие отрицают это и считают, что открытие совершается путем вывода заключений из специально установленного ряда предпосылок и выделения интересных заключений, если нам посчастливится найти их. Или, если использовать прекрасную метафору одного из моих друзей, некоторые говорят, что эвристическое «за­стегивание молнии» в дедуктивной структуре идет сни­зу — от заключения — кверху —- к посылкам, другие же говорят, что оно идет вниз — от вершины ко дну. Как дума­ете вы?

Альфа. Что ваша метафора неприложима к эвристи­ке. Открытие не идет ни вниз, ни вверх, но следует по зиг­загообразному пути: толкаемое контрапримерами, оно дви­жется от наивной догадки к предпосылкам и потом воз­вращается назад, чтобы уничтожить наивную догадку и заменить ее теоремой. Интуитивная догадка и контрапримеры не выявляются во вполне готовой дедуктивной структуре: в окончательном продукте нельзя различить зигзаг открытия.

Учитель. Очень хорошо. Однако добавим из осто­рожности, что теорема не всегда отличается от наивной догадки. Мы не всегда обязательно исправляем доказывая. Доказательства могут исправлять, когда их идея открывает в наивной догадке неожиданные аспекты, которые потом появляются в теореме. Но в зрелых теориях так может и не быть. Так наверняка бывает в молодых растущих теориях. Первичной характеристикой последних является именно это переплетение открытия и подтверждения, ис­правления и доказательства.

Каппа (в сторону). Зрелые теории могут быть омоло­жены. Открытие всегда заменяет подтверждение.

Сигма. Эта классификация соответствует моей. Пер­вый вид моих предложений был зрелого типа, третий же растущего…

Гамма (прерывает его). Теорема неверна! Я нашел для нее контрапример.

5. Критика анализа доказательства контрапримерами, являющимися глобальными, но не локальными. Проблема строгости.

а) Устранение монстров в защиту теоремы

Гамма. Я только что понял, что мой контрапри­мер 5 с цилиндром опровергает не только наивную догад­ку, но также и теорему. Хотя он удовлетворяет обеим лем­мам, он все же неэйлеров.

Альфа. Дорогой Гамма, не будьте чудаком. Пример с цилиндром был шуткой, а не контрапримером. Ни один серьезный математик не будет считать цилиндр много­гранником.

Гамма. Почему же тогда вы не протестовали против контрапримера 3 — моего «морского ежа?» Разве он менее «чуден», чем мой цилиндр? Конечно, тогда вы критиковали наивную догадку и приветствовали опро­вержения. Теперь защищаете теорему и ненавиди­те опровержения! Тогда при появлении контрапримера вы ставили вопрос, в чем недостаток предполо­жения. Теперь спрашиваете, в чем недостаток контрапримера.

Дельта. Альфа, вы обратились в устранителя мон­стров? Это вас не смущает?[64]

б) Скрытые леммы

Альфа. Согласен. Я, может быть, несколько поторопил­ся. Дайте подумать: имеются три возможных ти­па контрапримеров. Мы уже обсудили — пер­вый — локальный, но не глобальный — он, конечно, не опровергает теоремы[65]. Вторым типом заниматься не надо; он одновременно и глобальный, и локальный. Он вовсе не опровергает теорему, а подтверждает ее[66]. Теперь мы име­ем третий тип — глобальный, но не локальный. Он, ко­нечно, опровергает теорему. Я не считал это возможным. Но Гамма думает, что его цилиндр как раз таким и будет. Если мы не хотим отбросить его как монстр, то должны до­пустить, что он является глобальным контрапримером: V - Е + F = 1. Но, может быть, он принадлежит ко вто­рому безобидному типу? Бьюсь об заклад, что он не удо­влетворит по крайней мере одной из наших лемм.

Гамма. Проверим. Он, конечно, удовлетворяет пер­вой лемме; если я выну грань-основание, то легко могу рас­тянуть остальное на доске.

Альфа. Но если вы удалите боковую оболочку, то он распадется на два куска!

Гамма. Ну и что же? Первая лемма требует, чтобы многогранник был «простым», т. е. «чтобы по удалении од­ной грани его можно было растянуть па доске». Цилиндр удовлетворяет этому требованию, даже если вы начнете с отнимания оболочки. Вы требуете, чтобы цилиндр удо­влетворял добавочной лемме, а именно, чтобы полу­чающаяся плоская сетка была тоже связ­ной. Но кто выдвигал когда-нибудь такую лемму?

Альфа. Всякий слово «растянут» понимал как «рас­тянутый одним куском», «растянутый без разрывов». Мы решили не включать третью лемму, так как Эп­силон доказал, что она вытекает из двух первых. Но посмотрите на доказательство: оно основано на допущении, что после растягивания получается связная сеть. Ина­че для триангулированной сети V - Е + F не будет 1.

Гамма. Почему же вы тогда не настаивали на том, чтобы выразить ее явно?

Альфа. Потому что мы считали, что это подразуме­вается само собой.

Гамма. Вы-то как раз наверняка так и не считали. Ведь вы предположили, что «простой» понимается как «могущий быть сжатым в шарик». Цилиндр может быть сжат в шарик, следовательно, по вашей интер­претации, он удовлетворяет первой лемме.

Альфа. Хорошо… Но вы должны сознаться, что он не удовлетворяет второй лемме, что любая грань, рас­сеченная диагональю, распадается на два куска. Как вы будете триангулировать круг или оболочку? Односвязны ли эти грани?

Гамма. Конечно.

Альфа. Но на цилиндре диагоналей вообще не про­ведешь! Диагональ представляет собой ребро, связываю­щее две прилежащих вершины. А у цилиндра нет вершин!

Гамма. Не волнуйтесь. Если вы хотите показать, что круг не односвязен, то проведите диагональ, которая не образует новой грани.

Альфа. Не смейтесь; вы очень хорошо знаете, что я не могу.

Гамма. Тогда допускаете ли вы, что утверждение «в круге имеется диагональ, не образующая новой грани» ложно?

Альфа. Да, допускаю. Ну и что же?

Гамма. Тогда вы обязаны допустить, что отрицание этого суждения будет истинным, а именно, что «все диаго­нали круга производят новую грань», или, что «круг односвязен».

Альфа. Для вашей леммы: «все диагонали круга про­изводят новую грань» вы не можете привести примера, по­этому ваша лемма не истинна, а лишена смысла. Ваше понимание истины ложно.

Каппа (в сторону). Сначала они ссорились из-за по­нятия многогранника, а теперь из-за понятия истины.

Гамма. Но вы уже допустили, что отрицание этой леммы было ложным! Может ли предложение А не иметь смысла, а не-А иметь смысл и быть ложным? В вашем понимании «смысла» что-то не в по­рядке.

Заметьте, я вижу ваше затруднение, но мы можем преодолеть его, изменив слегка формулировку. Назовем грань односвязной в случае, когда «для всех x, если x есть диагональ, то x разрежет грань на две части». Ни круг, ни оболочка не могут иметь диагоналей, так что в их случае при всяком x первая посылка будет всегда ложной. Поэтому условное предложение может быть проверено примером для любого предмета и будет и имеющим смысл, и истинным. Но и круг, и оболочка односвязны — значит цилиндр удовлетворяет второй лемме.

Альфа. Нет! Если вы не можете проводить диагона­ли и тем самым триангулировать грани, то никогда не по­лучите плоской треугольной сетки и никогда не сможете завершить доказательство. Как же можете тогда требовать, чтобы цилиндр удовлетворял второй лемме? Разве вы не видите, что в лемме должно быть условие суще­ствования? Правильная интерпретация односвязности грани должна быть такой: «Для всех х, если х есть диагональ, то х сечет грань надвое; и име­ется по крайней мере один х, который бу­дет диагональю». Наша первоначальная формулиров­ка, возможно, не выразила этого словами, но в ней было сделанное бессознательно «скрытое допущение»[70].

Все грани цилиндра не удовлетворяют ему; следова­тельно, цилиндр будет противоречащим примером, являю­щимся одновременно и глобальным, и локальным и он не опровергает теоремы.

Гамма. Вы сначала модифицировали лемму о растя­гивании введением «связности», а теперь и триангуляцион­ную лемму введением вашего условия существования! И все эти темные разговоры о «скрытых допущениях.» толь­ко скрывают тот факт, что мой цилиндр заставил вас изо­брести эти модификации.

Альфа. Зачем темные разговоры? Мы уже согласи­лись опускать, т. е. «скрывать», тривиально ясные леммы. Зачем же нам тогда устанавливать и включать тривиально ложные леммы — они также тривиальны и также скучны! Держите их у себя в уме, но не формулируйте. Скрытая лемма не является ошибкой: это искусная стено­графия, указывающая на наше знание основ.

Каппа (в сторону). Знание основ — это когда мы до­пускаем, что знаем все, а в действительности не знаем ничего.

Гамма. Если бы вы сознательно ввели предположе­ния, то они были бы таковы: (а) вынимание грани всегда оставляет связную сеть и (в) всякая нетреугольная грань может быть диагоналями разделена на треугольники. Пока они были в вашем подсознании, они считались тривиально истинными, но цилиндр заставил их пере­скочить в сознательный ваш перечень в качестве тривиально ложных. Пока вы не были уличены цилиндром, вы даже не могли думать, чтобы эти две лем­мы могли быть ложными. Если теперь вы говорите, что вы так думали, то вы переписываете историю, чтобы очистить ее от ошибки.

Тета. Не так давно, Альфа, вы осмеивали «скры­тые» дополнительные условия, которые вырастали в опре­делениях Дельты после каждого опровержения. А теперь это вы делаете «скрытые» дополнительные условия в лем­мах после каждого опровержения; это вы меняете свою позицию и стараетесь скрыть ее, чтобы спасти лицо. Вас это не смущает?

Каппа. Ничто не может так меня позабавить, как припертый к стене догматик. Надевши платье воинствую­щего скептика для уничтожения меньших порослей догма­тизма, Альфа теперь приходит в волнение, когда в свою очередь он тоже загоняется в угол такими же скептиче­скими аргументами. Теперь он играет ва-банк, пытаясь одолеть контрапримеры Гаммы сначала при помощи за­щитного механизма, который он сам же обличил и запре­тил (устранение монстров), а затем проведя контрабандой резерв «скрытых лемм» в доказательство и соответствую­щих «скрытых условий» в теорему. Так в чем же разница?

Учитель. Помехой для Альфы был, конечно, догма­тический подход в его истолковании включения лемм. Он думал, что тщательное рассмотрение доказательства может дать совершенный анализ доказательства, содержащий все ложные леммы (так же, как и Бета думал, что он мо­жет перечислить все исключения). Он думал, что при по­мощи их включения может получить не только улучшен­ную, но и вполне совершенную теорему, не заботясь о контрапримерах. Цилиндр показал ему, что он не прав, но, вместо того чтобы допустить это, он теперь хочет назвать полным анализ доказательства, если он содержит все относящиеся сюда ложные леммы.

в) Метод доказательств и опровержений

Гамма. Я предлагаю принять цилиндр в качестве на­стоящего контрапримера для рассматриваемой теоремы. Я изобретаю новую лемму (или леммы), которая этим примером опровергается, и добавляю эту лемму (леммы) к первоначальному списку. Это как раз и делал Альфа. Но, вместо того чтобы «скрывать» их так, чтобы они сдела­лись скрытыми, я возвещаю их публично.

Теперь цилиндр, ставивший ранее в тупик,— опасный глобальный, а не локальный контрапример (третьего типа) по отношению к старому анализу доказательства и соот­ветствующей старой теореме, этот цилиндр станет безопас­ным глобальным и одновременно локальным контрапримером (второго типа) по отношению к новому ана­лизу доказательства и соответствующей новой теореме.

Альфа думал, что его классификация контрапримеров была абсолютной; в действительности же она относилась только к его анализу доказательства. По мере роста ана­лиза доказательства контрапримеры третьего типа превра­щаются в контрапримеры второго типа.

Ламбда. Это верно. Анализ доказательства будет «строгим», или «имеющим силу», и соответствующая мате­матическая теорема — истинной тогда и только тогда, если не будет для них контрапримеров третьего типа. Я назы­ваю этот критерий принципом обратной пере­дачи ложности, так как он требует, чтобы глобаль­ные контрапримеры были также локальными: ложность должна быть передана обратно от интуитивной догадки к леммам, от последующей части теоремы к предшествую­щей. Если какой-нибудь глобальный, но не локальный контрапример нарушает этот принцип, мы восстанавливаем его добавлением к анализу доказательства подходящей леммы. Таким образом, принцип обратной передачи лож­ности является регулятивным принципом для анализа доказательства in statu nascendi (в сстоянии зарождения), а глобальный, но не локальный контрапример — ферментом в росте ана­лиза доказательства.

Гамма. Вспомните, раньше, даже не найдя ни од­ного опровержения, мы все же сумели обнаружить три по­дозрительные леммы и продвинуться в анализе доказа­тельства!

Ламбда. Это верно. Анализ доказательства может начинаться не только под давлением глобальных контрапримеров, но также и когда люди уже выучились остере­гаться «убедительных» доказательств.

В первом случае все глобальные контрапримеры появляются в виде контрапримеров третьего типа и все леммы начинают свою карьеру в качестве «скрытых лемм». Они приводят нас к постепенному построению анализа доказательства и так один за другим превращаются в кон­трапримеры второго типа.

Во втором случае — когда мы уже начинаем подозревать и ищем опровержений,— мы можем прийти к далеко зашедшему вперед анализу доказательства без всяких контрапримеров. Тогда мы имеем две возможности. Первая возможность состоит в том, что нам при помощи локальных контрапримеров удастся опро­вергнуть все леммы, содержащиеся в нашем анализе доказательства. Мы можем установить, как следует, что они будут также глобальными контрапримерами.

Альфа. Вот именно так я и открыл раму картины: я искал многогранник, который после удаления одной гра­ни не мог быть развернут в один лист на плоскости.

Сигма. Тогда не только опровержения действуют как ферменты для анализа доказательства, но и анализ дока­зательства может действовать как фермент для опроверже­ния. Какой нехороший союз между кажущимися врагами!

Ламбда. Это верно. Если догадка кажется вполне допустимой или даже самоочевидной, то должно доказать ее; может оказаться, что она основана на весьма софисти­ческих и сомнительных леммах. Опровержение лемм мо­жет привести к какому-нибудь неожиданному опроверже­нию первоначальной догадки.

Сигма. К опровержениям, порожденным доказатель­ством!

Гамма. Тогда «мощь логического доказательства за­ключается не в том, что оно принуждает верить, а в том, что оно наводит на сомнения».

Ламбда. Но позвольте мне вернуться ко второй возможности: когда мы не находим никаких локаль­ных контрапримеров для подозреваемых лемм.

Сигма. То есть когда опровержения не помогают ана­лизу доказательства. Что же тогда может случиться?

Ламбда. Мы тогда окажемся общепризнанными чу­даками. Доказательство приобретает абсолютную респек­табельность и леммы сбросят всякое подозрение. Наш ана­лиз доказательства скоро будет забыт. Без опровержений нельзя поддерживать подозрение; прожектор подозрения скоро выключается, если контрапример не усиливает его, направляя яркий свет опровержения на пренебреженный аспект доказательства, который остался незамеченным в сумерках «тривиальной истины».

Все это показывает, что мы не можем поместить дока­зательство и опровержение на отдельные полочки. Вот почему я предлагаю наш «метод включения лемм» перекрестить в «метод доказательств и опровержений». Позвольте мне выразить его основ­ные черты в трех эвристических правилах.

Правило 1. Если вы имеете какую-нибудь догадку, то попробуйте доказать ее и опровергнуть ее. Тщательно рассмотрите доказательство, чтобы приготовить список не­тривиальных лемм (анализ доказательства); найдите кон­трапримеры и для догадки (глобальные контрапримеры) и для подозрительных лемм (локальные контрапримеры).

Правило 2. Если у вас есть глобальный контрапри­мер, то устраните вашу догадку, добавьте к вашему анали­зу доказательства подходящую лемму, которая будет опро­вергнута им, и замените устраненную догадку исправлен­ной, которая включила бы эту лемму как условие[78]. Не позволяйте отбрасывать опровержения как монстры[79]. Сде­лайте явными все «скрытые леммы».

Правило 3. Если у вас есть локальный контрапри­мер, то проверьте его, не будет ли он также глобальным контрапримером. Если он будет им, то вы можете легко применить правило 2.

г) Доказательство против анализа доказательства. Релятивизация понятий теоремы и строгости в анализе доказательства

Альфа. Что в вашем Правиле 2 вы подразумевали под термином «подходящая»?

Гамма. Это совершенно безразлично. Может быть до­бавлена любая лемма, которая отвергается рассматриваемым контрапримером: любая такая лемма восстановит силу анализа доказательства.

Ламбда. Что такое! Значит, лемма вроде— «Все мно­гогранники имеют но крайней мере 17 ребер» — будет иметь отношение к цилиндру! И всякая другая случайная догадка ad hoc будет вполне пригодной, если только ее можно будет отвергнуть при помощи контрапримера.

Гамма. А почему нет?

Ламбда. Мы уже критиковали устранителей монст­ров и исключений за то, что они забывают о доказательст­вах. А теперь вы делаете то же самое, изобретая настоящий монстр: анализ доказательства без дока­зательства! Единственная разница между вами и устранителем монстров состоит в том, что вы хотели бы заставить Дельту сделать явными свои произвольные опре­деления и включить их в теорему в качестве лемм. И нет никакой разницы между устранением исключений и вашим анализированием доказательства. Единственным предохра­нителем против таких методов ad hoc будет употребление подходящих лемм, т. е. лемм, соответствующих духу мысленного эксперимента! Или вы хотите изгнать из мате­матики доказательства и заменить их глупой формальной игрой?

Гамма. Лучше это, чем ваш «дух мысленного экспе­римента»! Я защищаю объективность математики против вашего психологизма.

Альфа. Благодарю вас, Ламбда, вы снова поставили мой вопрос: новую лемму не изобретают с потолка, чтобы справиться с глобальным, но не локальным контрапримером; скорее, с усиленной тщательностью рассматри­вают доказательство и в нем открывают эту лемму. Поэтому я, дорогой Тета, не делал скрытых лемм и я, дорогой Каппа, не проводил их «контрабандой» в доказа­тельство. Доказательство содержит все такие леммы, но зрелый математик понимает все доказательство уже по короткому очерку. Мы не должны смешивать непогре­шимое доказательство с неточным анали­зом доказательства. Все еще существует неопро­вержимая главная теорема — «Все многогранни­ки, над которыми можно выполнить мыслен­ный эксперимент, или, короче, все многогранники Коши будут эйлеровыми». Мой при­близительный анализ доказательства провел погранич­ную линию для класса многогранников Коши карандашом, который — я допускаю — не был особенно острым. Теперь эксцентрические контрапримерьт учат нас острить наш ка­рандаш. Но, во-первых, ни один карандаш не яв­ляется абсолютно острым (и если мы переострим его, то он сломается), и, во-вторых, затачивание ка­рандаша не является творческой матема­тикой.

Гамма. Я сбился с толку. Какова же ваша позиция? Сначала вы были чемпионом по опровержениям.

Альфа. Ох, мне все больнее! Зрелая интуиция сме­тает в сторону споры.

Гамма. Ваша первая зрелая интуиция привела вас к «совершенному анализу доказательства». Вы думали, что ваш «карандаш» был абсолютно острым.

Альфа. Я забыл о трудностях лингвистических свя­зей — особенно с педантами и скептиками. Но сердцем математики является мысленный эксперимент — доказа­тельство. Его лингвистическая артикуляция — анализ до­казательства — необходима для сообщения, но не относит­ся к делу. Я заинтересован в многогранниках, а вы в языке. Разве вы не видите бедности ваших контрапримеров? Они лингвистичны, но не многогранны.

Гамма. Тогда опровержение теоремы только выдает нашу неспособность понять ее скрытые леммы? Такая «тео­рема» будет бессмысленна, пока мы не поймем ее доказа­тельства?

Альфа. Так как расплывчатость языка делает недо­стижимой строгость анализа доказательства и превращает образование теорем в бесконечный процесс, то зачем же беспокоиться о теореме? Работающие матема­тики этого, конечно, не делают. Если будет приведен еще какой-нибудь незначительный контрапример, то они не до­пустят, чтобы их теорема была отвергнута, но самое боль­шее, что «область ее применимости должна быть подходя­щим образом сужена».

Ламбда. Итак, вы не заинтересованы ни в контрапримерах, ни в анализе доказательства, ни во включении лемм?

Альфа. Это правда. Я отбрасываю все ваши правила. Вместо них я предлагаю только одно единственное: строй­те строгие (кристально ясные) доказатель­ства.

Ламбда. Вы придерживаетесь мнения, что стро­гость анализа доказательства недостижи­ма. А достижима ли строгость доказательства? Разве «кристально ясные» мысленные эксперименты не могут привести к парадоксальным или даже противоречи­вым результатам?

Альфа. Язык расплывчат, но мысль может достичь абсолютной строгости.

Ламбда. Но ведь ясно, что «на каждой стадии эволю­ции наши отцы думали, что они достигли ее. Если они об­манывали себя, то разве и мы также не плутуем сами с собой?»

Альфа. «Сегодня достигнута абсолютная стро­гость».  (Смех в аудитории)[84].

Гамма. Эта теория «кристально ясного» доказатель­ства представляет чистый психологизм.

Альфа. Все же лучше, чем логико-лингвистический педантизм вашего анализа доказательства.

Ламбда. Отбросив бранные слова, я тоже являюсь скептиком в отношении вашего понимания математики как «существенно безъязычной деятельности ума». Каким образом деятельность может быть истинной или ложной? Только членораздельная мысль может питать исти­ну. Доказательство может быть недостаточным: нам также надо установить, что доказывает доказательство. Доказа­тельство представляет только одну стадию работы матема­тика, за которой следует анализ доказательства и опровер­жения и которая заключается строгой теоремой. Мы долж­ны комбинировать «строгость доказательства» со «строгостью анализа доказательства».

Альфа. Вы все еще надеетесь, что в конце дойдете до совершенно строгого анализа доказательства? Если так, то скажите мне, почему вы, «стимулированные» цилиндром, не начали с формулировки вашей новой теоремы? Вы толь­ко указали ее. Ее длина и сложность заставили бы нас смеяться от отчаяния. И это только после первого из ваших новых контрапримеров! Вы заменили нашу первона­чальную теорему последовательностью все более точных теорем,— но только в теории. А как относительно практики этой релятивизации? Все более и более экс­центрические контрапримеры будут учитываться все более тривиальными леммами, давая «порочную бесконеч­ность» все более длинных и сложных теорем[89]. Если мы чувствовали животворность критики, когда она казалась приводящей к истине, то теперь, когда она вообще разру­шает всякую истину и гонит нас бесконечно и бесцельно, она, конечно, будет разочаровывающей. Я останавливаю эту порочную бесконечность в мысли, но в языке вы никогда не остановите ее.

Гамма. Но я никогда не говорил, что здесь необходи­мо бесконечное множество контрапримеров. В не­котором пункте мы можем дойти до истины и тогда поток опровержений прекратится. Но, конечно, мы не будем знать, когда это будет. Решающими являются только опро­вержения — доказательства же относятся к области психо­логии.

Ламбда. Я все-таки верю, что свет абсолютной досто­верности вспыхнет, когда взорвутся опровержения!

Каппа. А взорвутся ли они? А что если Бог так со­здал многогранники, что все правильные общие их опреде­ления, формулированные человеческим языком, будут бес­конечно длинными? Разве не будет богохульным антропо­морфизмом предполагать, что (божеские) верные теоремы обладают конечной длиной?

Будьте откровенны; по той или другой причине нам всем надоели опровержения и складывание теорем по ку­сочкам. Почему бы нам не сказать «шабаш» и прекратить игру? Вы уже отказались от «Quod erat demonstrandum». Почему бы не отказаться также и от «Quod erat demonstratum»[90]? Ведь истина только для Бога.

Тета (в сторону). Религиозный скептик — худший враг науки!

Сигма. Не будем чрезмерно драматизировать! В конце концов дело идет лишь об узкой полутени неясности. Про­сто, как я сказал раньше, не все предложения бу­дут или истинными, или ложными. Есть и тре­тий класс, который я хотел бы теперь назвать «более или менее строгими».

Тета (в сторону). Трехзначная логика — конец кри­тического рационализма!

Сигма… и мы область их применимости определяем с более или менее адекватной строгостью.

Альфа. Адекватной чему?

Сигма. Адекватной решению задачи, которую мы хо­тим решить.

Тета (в сторону). Прагматизм! Разве уж все потеря­ли интерес к истине?

Каппа. Или адекватной Zeitgeist (Духу времени - Пер.)! «Довлеет дневи строгость его»[91] 83.

Тета. Историзм! (Падает в обморок.)

Альфа. Правила Ламбды для «строгого анализа доказательства» лишают математику ее красоты, дарят нам дотошный педантизм длинных, сложных теорем, наполняющих скучные толстые книги, и могут даже при случае посадить нас в порочную бесконечность. Каппа ищет выхода в условности, Сигма в математическом праг­матизме. Какой выбор для рационалиста!

Гамма. Должен ли такой рационалист насладиться «строгими доказательствами» Альфы, его не­членораздельной интуицией, «скрытыми леммами», осмея­нием принципа обратной передачи ложности и исключени­ем опровержений? Должна ли математика не иметь ника­ких отношений с критицизмом и логикой?

Бета. Во всяком случае я устал от всей этой, не при­водящей к решению, словесной грызни. Я хочу заниматься математикой и я не заинтересован философскими трудно­стями оправдания ее оснований. Даже если рассудок не в состоянии дать такое оправдание, то меня успокаивает мой природный инстинкт[92].

Я чувствую, что у Омеги есть интересная коллекция возможных доказательств — я лучше бы послушал их.

Омега. Но я помещу их в «философскую» оболочку!

Бета. Мне нет дела до упаковки, если внутри имеется что-нибудь.

Замечание.

 В этом отделе я попытался показать, каким образом выступление математического критицизма было движущей силой в поисках «оснований» математики.

Сделанное нами различие между доказательством и анализом доказательства и соответствующее различение строгости доказательства и стро­гости анализа доказательства, по-видимому, является решающим. Около 1800 г. строгость дока­зательства (кристально ясный мысленный экспери­мент или конструкция) противопоставлялась путаной аргу­ментации и индуктивному обобщению. Именно это подразу­мевал Эйлер под термином «rigida demonstratio», и на этом понятии была основана идея Канта о непогрешимой мате­матике [см. его пример математического доказательства в книге (1781), стр. 716—717]. Точно так же думали, что человек доказывает то, что он вознамерился доказать. Ни­кому не приходило в голову, что словесное выражение мыс­ленного эксперимента сопряжено с какой-нибудь реальной трудностью. Аристотелева формальная логика и математи­ка были двумя совершенно раздельными дисциплинами — математики считали первую совершенно бесполезной. До­казательство мысленного эксперимента имело полную убе­дительность без какой-нибудь формы «логической» струк­туры.

В начале XIX в. поток контрапримеров вызвал смуще­ние. Так как доказательства были кристально ясными, то опровержения должны были быть занятными шалостями, должны быть полностью отделены от несомненных дока­зательств. Введенная Коши революция строгости базировалась на эвристическом нововведении, что матема­тик не должен останавливаться на доказательстве: он дол­жен пойти вперед и выяснить, что именно он доказал пу­тем перечисления исключений, или, лучше, установления безопасной области, в пределах которой доказательство является справедливым. Но Коши — или Абель — не видели какой-либо связи между обеими задачами. Им ни когда не приходило в голо­ву, что если они открыли исключение, то им следовало бы еще раз обратить внима­ние на доказательство. (Другие практиковали устранение или приспособление монстров, или даже «за­крывали глаза» — но все соглашались, что доказательство представляет табу и не может иметь никакого дела с «исключениями».)

Происшедший в XIX в. союз логики и математики имел два основных источника: неевклидову геометрию и вейерштрассову революцию строгости. Этот союз привел к объединению доказательства (мысленного эксперимента) и опровержений и дал возможность разви­вать анализ доказательства, постепенно вводя дедук­тивные формы в мысленный эксперимент доказательства. Эвристическим нововведением было то, что мы назвали «методом доказательства и опровержений»: оно впер­вые соединило логику и математику. Вейерштрассова строгость одержала победу над ее реакционными оппонентами с устранениями монстров и скрытыми лемма­ми, которые пользовались лозунгами вроде «скуки от стро­гости», «искусственности против красоты» и т. д. Стро­гость анализа доказательства стала выше строгости доказательства, но большинство ма­тематиков мирилось с таким педантизмом лишь до тех пор, пока он обещал им полную достоверность.

Теория множеств Кантора, давшая еще одну жатву неожиданных опровержений «строго доказанных» теорем, обратила многих членов старой гвардии Вейерштрасса в догматиков, всегда готовых сражаться с «анархистами» при помощи устранения новых монстров или отыскания «скрытых лемм» в их теоремах, которые представляли последнее слово строгости, и в то же время карали «реак­ционеров» более старого типа за такие же грехи.

Затем некоторые математики поняли, что стремление к строгости анализа доказательства в методе доказатель­ства и опровержений ведет к порочной бесконечности. Началась «интуиционистская» контрреволюция; разру­шающий логико-лингвистический педантизм анализа доказательства был осужден и для доказательства были изобретены новые экстремистские стандарты строгости, математика и логика были разведены еще раз.

Логики пытались снасти это супружество и провали­лись на парадоксах. Гильбертова строгость превратила математику в паутину анализов доказательства и потребовала остановки их бесконечных спусков путем кристально ясной совместимости доказательств с интуиционистской метатеорией. «Обосновательный слой», область не подлежащего критике предварительно­го знания (Uncriticisable familiarity), переместился в мы­сленные эксперименты математики. (См. Lakatos, 1962, стр. 179-184.)

При каждой «революции строгости» анализ доказа­тельства проникал, все глубже в доказательства вплоть до «обосновательного слоя» (foundational layer) хорошо знакомого основного знания (familiar background knowledge) , где верховно правила кристально ясная ин­туиция, строгость доказательства, а критика изгонялась. Таким образом, различные уровни строгости отличаются только местом, где они про­водят линию между строгостью анализа доказательства и строгостью доказатель­ства, т. е. местом, где должен остановиться критицизм и должно начаться подтвержде­ние. «Достоверность» никогда не может быть достигнута, «основания» никогда не могут быть обоснованы, но «хит­рость разума» превращает всякое увеличение строгости в увеличение содержания, в цель математики. Но эта история лежит вне пределов настоящего исследования.

6. Возвращение к критике доказательства при помощи контрапримеров, которые являются локальными, но не глобальными. Проблема содержания

а) Возрастание содержания при более глубоких доказательствах

Омега. Мне нравится у Ламбды его метод доказа­тельства и опровержений и я разделяю его веру, что как-нибудь мы сможем окончательно дойти до строгого ана­лиза доказательства и таким образом до достоверно истин­ной теоремы. Но даже и так сам наш метод создает новую задачу: анализ доказательства при возраста­нии достоверности уменьшает содержание. Каждая новая лемма в анализе доказательства, каждое соответствующее .новое условие в теореме уменьшают область ее применения. Возрастающая строгость приме­няется к уменьшающемуся числу многогранников. Разве включение лемм не повторяет ошибки, которую сделал Бета в игре на безопасность? Разве мы тоже не смогли бы «отступить слишком радикально, оставляя вне стен большое количество эйлеровых многогранников»? В обо­их случаях мы могли бы вместе с водой выплеснуть и: ре­бенка. Мы должны иметь противовес против уменьшающего содержание давления стро­гости.

Мы уже сделали несколько шагов в этом направле­нии. Позвольте мне напомнить вам о двух случаях и снова исследовать их.

Один случай мы имели, когда впервые натолкнулись на локальные, но не глобальные примеры[94]. Гамма опро­верг третью лемму в нашем первом анализе доказатель­ства (именно, что «при вынимании треугольников из плоской триангулированной сети мы встречаемся только с двумя возможностями: или мы вынимаем одно ребро, или же мы вынимаем два ребра и вершину»). Он вынул треугольник из середины сети, не вынимая ни одного ребра или вершины.

Мы имели тогда две возможности. Первая состоя­ла во включении ложной леммы в теорему. Это было бы совершенно правильной процедурой по отношению к до­стоверности, но так нехорошо уменьшило область при­менения нашей теоремы, что ее можно было бы применить только к тетраэдру. Вместе с контрапримерами мы выбросили бы и все наши примеры, кроме одного.

Поэтому мы разумно приняли вторую возможность: вместо сужения области теоремы вследствие включе­ния леммы мы расширили ее, заменив лемму, сде­ланную ложной, другой, не являющейся таковой. Но этот существенный образец формирования теоремы был скоро забыт, и Ламбда не позаботился о том, чтобы сфор­мулировать его в качестве эвристического правила. Оно было бы таким:

Правило 4. Если вы имеете контрапример, являю­щийся локальным, но не глобальным, попробуйте испра­вить ваш анализ доказательства, заменив отвергнутую лемму неопровергнутой другой.

Контрапримеры первого типа (локальные, но не гло­бальные) могут представить нам возможность увели­чивать содержание нашей теоремы, которое постоянно сокращается под давлением контрапримеров третьего типа (глобальных, но не локальных).

Гамма. Правило 4 снова выявляет слабость пред­ложенной Альфой и теперь устраненной «анализирующей доказательства зрелой интуиции». Он составил бы список подозрительных лемм, непосредственно вклю­чил их и затем — не беспокоясь о контрапримерах — формулировал бы почти пустые теоремы.

Учитель. Омега, послушаем обещанный вами вто­рой пример.

Омега. У Беты в анализе доказательства вторая лем­ма состояла в том, что все грани треугольны[97]. Это мо­жет быть опровергнуто известным числом локальных, но не глобальных контрапримеров, например при помощи куба или додекаэдра. Поэтому вы, сэр, заменили ее лем­мой, которая нами не опровергается, а именно, что «любая грань, рассеченная диагональным реб­ром, распадается на два куска». Но вместо того чтобы призвать Правило 4, вы порицали Бету за «не­внимательный анализ доказательства». Вы согласитесь, что Правило 4 будет лучшим советом, чем просто «будьте внимательнее».

Бета. Вы правы, Омега, и вы также заставляете меня лучше понимать «метод лучшего сорта устранителей исключений»[98]. Они начинают с осторожного, «безопас­ного» анализа доказательства и, систематически приме­няя Правило 4, постепенно строят теорему, не выска­зывая никаких ложных положений. В конце концов толь­ко от темперамента зависит, приближаться ли к истине сверху при помощи всегда неверных чрезмерных утверж­дений или же снизу при помощи всегда верных недоста­точных утверждений.

Омега. Возможно, что это правильно. Но Правило 4 можно толковать двумя способами. До сих пор мы рас­сматривали только первую более слабую интерпретацию: «можно легко обработать, улучшить доказательство, заменив неверную лемму слегка измененной, кото­рую контрапример не может отвергнуть[99]; для этого нужно только «более внимательное» рассмотрение до­казательства и «небольшое замечание»[100]. При этой ин­терпретации Правило 4 будет просто заплаткой в рамках первоначального доказательства.

В качестве альтернативы я допускаю радикальную ин­терпретацию: заменить лемму — или, может быть, все леммы — не только пытаясь выжать последнюю каплю содержания из данного доказательства, но, может быть, изобретая совершенно другое, более охватывающее, более глубокое доказательство.

Учитель. Например?

Омега. Я обсуждал ранее догадку Декарта — Эйлера с одним другом, который сразу же предложил следующее доказательство: вообразим, что многогранник полый и имеет поверхность, сделанную из какого-нибудь твердого материала, например картона. Ребра должны быть отчетливо раскрашены с внутренней стороны; хорошо осветим внутренность, и пусть одна из граней будет линзой обыкновенной камеры — та самая грань, из которой я могу снять фотографию, показывающую все ребра и вер­шины.

Сигма (в сторону). Камера в математическом дока­зательстве?

Омега. Таким образом, я получаю изображение пло­ской сети, с которой можно проделать то же самое, что и с плоской сетью вашего доказательства. Таким же об­разом я могу показать, что для односвязных граней V — Е + F = 1 и после добавления невидимой грани-линзы на фотографии я получаю формулу Эйлера. Основ­ная лемма заключается в том, что у многогранника име­ется такая грань, которая, будучи преобразована в линзу камеры, так фотографирует внутренность многогранника, что на пленке будут все ребра и вершины. Теперь я ввожу следующее сокращение: вместо «многогранника, имеюще­го одну грань, с которой можно сфотографировать всю внутренность», я буду говорить «квазивыпуклый много­гранник».

Бета. Таким образом, ваша теорема будет: «Все ква­зивыпуклые многогранники с односвязными гранями яв­ляются эйлеровыми».

Омега. Для краткости и признания заслуги изобре­тателя этого частного доказательства я бы сказал: «Все многогранники Жергонна будут эйлеровыми»[101] .

Гамма. Но имеется множество простых многогран­ников, которые, будучи вполне эйлеровыми, имеют такие скверные выступы внутри, что у них нет грани, с которой можно было бы сфотографировать всю внутренность. До­казательство Жергонна не будет более глубоким, чем у Коши,— наоборот, доказательство Коши глубже жергоннова!

Омега. Конечно! Я полагаю, что Учитель знал о до­казательстве Жергонна, обнаружил его неудовлетвори­тельность при помощи какого-нибудь локального, но не глобального контрапримера, и заменил оптическую лем­му — фотографирование — более общей топологической леммой — растягиванием. При этом он пришел к более глубокому доказательству Коши не путем «тщатель­ного анализа доказательства», сопровождавшегося не­большим изменением, но в результате радикального но­вовведения, полученного воображением.

Учитель. Я принимаю ваш пример, но доказатель­ства Жергонна я не знал. Но если вы знали, почему же нам о нем не сказали?

Омега. Потому что я непосредственно отверг его при помощи нежергонновых многогранников, которые были эйлеровыми.

Гамма. Как я только что сказал, я тоже нашел такие многогранники. Но будет ли это доводом для совершен­ного уничтожения этого доказательства?

Омега. Думаю, что да.

Учитель. А вы не слышали о доказательстве Лежандра? Вы и его захотите уничтожить?

Омега. Я, конечно, уничтожил бы. Оно еще менее удовлетворительно; его содержание еще беднее, чем дока­зательство Жергонна. Его мысленный эксперимент начи­нался с картографирования многогранника при помощи центральной проекции на сферу, содержавшую этот мно­гогранник. Радиус сферы он выбирал равным 1. Он вы­брал центр проекции так, чтобы сфера была полностью один и только один раз покрыта сетью сферических мно­гоугольников. Таким образом, первой его леммой было, что такая точка существует. Второй его леммой было, что для сети на сфере, полученной из многогранника, будет V - Е + F = 2; это он нашел при помощи тривиально истинных лемм сферической тригонометрии. Точка, из которой возможна такая центральная проекция, сущест­вует только для выпуклых и немногих приличных, «почти выпуклых» многогранников — класс еще более узкий, чем «квазивыпуклых» многогранников. Но теорема — «Все многогранники Лежандра являются эйлеровыми»[102] — полностью отличается от теоремы Коши, но только к худшему. Она, «к несчастью, непол­на»[103]. Она представляет «пустое усилие, предполагающее условия, от которых теорема Эйлера совершенно не за­висит. Она должна быть уничтожена и нужно поискать более общих принципов»[104].

Бета. Омега прав. «Выпуклость в известной степени для эйлеровости является акцидентальной. Выпуклый многогранник может быть, например, при помощи высту­па или вталкивания во внутрь одной или нескольких вер­шин, преобразован в невыпуклый многогранник с теми же самыми конфигурационными числами. Соотношение Эйлера соответствует чему-то более фундаментальному, чем выпуклость»[105]. И вы никогда не поймаете это ваши­ми «почти» или «квази» пустяками.

Омега. Я думал, что учитель нашел это в топологи­ческих принципах доказательства Коши, в котором все леммы Лежандрова доказательства заменены совершенно новыми. Но тогда я натолкнулся на многогранник, отверг­ший даже это доказательство, которое наверняка являет­ся самым глубоким из всех до него.

Учитель. Послушаем.

Омега. Вы все помните «морского ежа» Гаммы (рис. 7). Он, конечно, не был эйлеровым. Но не все звезд­чатые многогранники будут не­эйлеровыми. Возьмите, напри­мер, «большой звездчатый до­декаэдр» (рис. 15). Он состоит из пентаграмм, но только иначе расположенных. Он имеет 12 граней, 30 ребер и 20 вершин, так что V - Е + F = 2[106].

Учитель. Значит, вы от­брасываете наше доказатель­ство?

Омега. Да. Удовлетвори­тельное доказательство должно объяснить также и эйлеровость «большого звездчатого до­декаэдра».

Ро. А почему не допустить, что «большой звездчатый додекаэдр» состоит из треугольников? Ваши затруднения мнимы.

Дельта. Я соглашаюсь. Но они будут мнимыми по другой причине. Я теперь занялся звездчатыми много­гранниками; они так увлекательны. Но я боюсь, что они существенно отличаются от обычных многогранников; поэтому возможно, что нельзя придумать доказательство, которое одной единственной идеей объяснило бы эйлеров характер, скажем, куба и также «большого звездчатого додекаэдра».

Омега. Почему же нет? У вас нет воображения. Ста­ли бы вы настаивать после доказательства Жергонна и до Коши, что выпуклые и вогнутые многогранники будут существенно различными? Поэтому возможно, что нельзя придумать доказательства, которое одной единственной идеей объяснило бы Эйлеров характер выпуклых и во­гнутых многогранников. Позвольте мне привести место из «Диалогов» Галилея.

«Сагредо. Как вы видите, все планеты и спутни­ки — назовем всех их «планетами» — движутся по эл­липсам.

Сальвиати. Я боюсь, что существуют планеты, движущиеся по параболам. Посмотрите на этот камень. Я бросаю его; он движется по параболе.

Симпличио. Но этот камень не планета! Это два совершенно различных явления!

Сальвиати. Конечно, этот камень будет плане­той, только брошенной менее могущественной рукой, чем та, которая бросила Луну.

Симпличио. Глупости! Как вы можете соеди­нять вместе небесные и земные явления? Одно не имеет ничего общего с другим! Конечно, оба явления могут быть объяснены доказательствами, но я, конеч­но, ожидаю, что оба объяснения будут совершенно различными! Я не могу вообразить доказательства, ко­торое при помощи одной единственной идеи объяснило движение планеты в небе и ядра на Земле!

Сальвиати. Вы не можете вообразить его, а я могу придумать его»[107].

Учитель. Бросим ядра и планеты. Омега, удалось ли вам найти доказательство, которое охватило бы вместе обычные эйлеровы многогранники и эйлеровы звездчатые многогранники?

Омега. Я не нашел. Но я его найду[108].

Ламбда. Скажите, в чем же дело с доказательством Коши? Вы должны объяснить, почему отвергаете одно доказательство за другим.

б) Стремление к окончательным доказательствам и соответствующим необходимым и достаточным условиям

Омега. Вы критиковали анализы доказательства за крушение обратной передачи ложности при помощи контрапримеров третьего типа. Теперь я критикую их за крушение передачи ложности (или, что то же самое, обратной передачи истины) при помощи контра­примеров второго типа. Доказательство должно объяс­нить явление эйлеровостн в полном его объеме.

Мои поиски имеют целью не только верность, но также и окончательность. Теорема должна быть верной — не должно быть никаких контрапримеров внутри ее обла­сти; но она также должна быть окончательной; не должно быть никаких контрапримеров вне ее области. Я хочу провести граничную линию между примерами и контрапримерами, а совсем не между, с одной стороны, бе­зопасной областью с небольшим числом примеров, а, с дру­гой стороны, с мешком, содержащим смесь примеров и контрапримеров.

Ламбда. Итак, вы хотите, чтобы условия теоремы были не только достаточными, но также и необходимыми!

Каппа. Вообразим в целях доказательства, что вы нашли такую магистральную теорему. «Все магист­ральные многогранники будут эйлеровыми». Понимаете ли вы, что эта теорема будет «окончатель­ной» только в том случае, если будет верной обратная тео­рема: «Все эйлеровы многогранники будут магистральными многогранниками»?

Омега. Конечно.

Каппа. Значит ли это, что если в порочной бесконеч­ности потеряется верность, то будет потеряна также и окончательность? Вы должны находить по крайней мере по одному эйлерову многограннику вне области каждого из ваших все более глубоких доказательств.

Омега. Конечно, я знаю, что не могу решить пробле­му окончательности, не решив проблемы верности. Я уве­рен, что мы решим обе. Мы остановим бесконечный поток контрапримеров как первого, так и третьего типа.

Учитель. Ваши поиски увеличивающегося содержа­ния очень важны. Но почему не признать ваш второй кри­терий удовлетворительности — окончательность — лишь желательным, но не обязательным? Почему отвергать интересные доказательства, не содержащие сразу достаточных и необходимых условий? Почему рассматри­вать их как опровергнутые?

Омега. Ну…[109]

Ламбда. Во всяком случае Омега вполне убедил ме­ня, что единственное доказательство может быть недоста­точным для критического улучшения наивной догадки. Наш метод должен заключать радикальную формулировку Правила 4, и тогда он должен быть назван методом «доказательств и опровержений» вместо «доказательства и опровержений».

Мю. Извините мое вмешательство. Результаты вашей дискуссии я как раз перевел в квазитопологические тер­мины. Метод включения лемм дал сужающуюся последо­вательность найденных областей постепенно ис­правляемых теорем: в процессе появления скры­тых лемм эти области сокращались под непрерывной ата­кой глобальных контрапримеров и стремились к некото­рому пределу; назовем этот предел «областью ана­лиза доказательств». Если мы применяем более слабую формулировку Правила 4, то эта область может быть расширена под продолжающимся давлением локаль­ных контрапримеров. Эта расширяющаяся последователь­ность будет тоже иметь предел; я назову его «областью доказательства». Дискуссия показала, что даже и эта область может быть очень узкой (возможно, даже пустой). Нам придется придумывать более глубокие доказательства, области которых составят расширяющуюся последовательность, включаю­щую все более и более упорствующие эйлеровы многогран­ники, бывшие локальными контрапримерами для предшест­вующих доказательств. Эти области, являющиеся и сами предельными областями, будут сходиться к двойному пре­делу— «области наивной догадки», — которая является целью исследования.

Топология этого эвристического пространства является проблемой математической философии: если последова­тельности бесконечны, то будут ли они вообще сходиться, стремиться к пределу, может ли предел быть пустым мно­жеством?

Эпсилон. Я нашел более глубокое доказательство, чем у Коши, которое объясняет также эйлеровость «боль­шого звездчатого додекаэдра»! (Передает записку Учи­телю.)

Омега. Окончательное доказательство! Теперь будет раскрыта истинная сущность эйлеровсти!

Учитель. Я очень жалею, но время истекает: мы обсудим крайне утонченное доказательство Эпсилона как-нибудь в другое время[110]. Все, что я вижу, сво­дится к тому, что оно не будет окончательным в смысле Омеги. Не правда ли, Бета?

в) Различные доказательства дают различные теоремы

Бета. Наиболее интересная вещь, которую я уяснил из этой дискуссии, заключается в том, что различные доказа­тельства той же самой наивной догадки приводят к раз­личным теоремам. Единственная догадка Декарта — Эйлера исправляется каждым доказа­тельством в отдельную теорему. Наше первона­чальное доказательство дало: «Все многогранники Коши суть эйлеровы». Теперь мы узнали кое-что о двух совер­шенно различных теоремах: «Все многогранники Жергонна суть эйлеровы» и «Все многогран­ники Лежандра суть эйлеровы». Три доказательства и три теоремы с одним общим предком[111]. Обычное выражение «различные доказательства теоремы Эйлера» будет тогда не совсем правильным, так как оно скрывает жизненную роль доказательства в обра­зовании теорем[112] .

Пи. Разница между различными доказательствами лежит гораздо глубже. Только наивная догадка относится к многогранникам. Теоремы касаются соответственно объ­ектов Коши, жергонновых и лежандровых, — но никоим об­разом не многогранников.

Бета. Вы пытаетесь шутить?

Пи. Нет, я объясню мою точку зрения. Но я сделаю это в более широком контексте — я хочу обсудить вообще формирование понятий.

Дзета. Лучше бы сначала обсудить содержание. Я нахожу Правило 4 Омеги очень слабым — даже в его радикальной формулировке[113].

Учитель. Правильно. Давайте послушаем сначала о том, как Дзета подходит к проблеме содержания, а затем откроем наши дебаты дискуссией об образовании понятий.

7. Проблема пересмотра содержания

а) «Наивность» наивной догадки

Дзета. Я согласен с Омегой и также оплакиваю факт, что устранители монстров, исключений и инкорпораторы лемм все стремятся к некоторой истине за счет содержа­ния. Но его Правило 4 [114], требующее более глубоких доказательств той же самой наивной догадки, не будет до­статочным. Почему наши поиски содержания должны быть ограничены первой наивной догадкой, на которую мы на­пали? Почему целью нашего исследования должна быть «область наивной догадки»?

Омега. Я не понимаю вас. Конечно, нашей задачей было найти область истинности отношения V—E+F=2?

Дзета. Нет! Нашей задачей было найти связь V, Е и F для любого многогранника. Ведь только по чистой слу­чайности мы сначала познакомились с многогранниками, для которых F—E+F=2. Но критическое исследование этих «эйлеровых» многогранников показало нам, что не­эйлеровых многогранников существует гораздо больше, чем эйлеровых. Почему же нам не обратить внимания на область истинности V—E+F= -6, V—E+F=28 или V—E+F=0? Разве они не так же интересны?

Сигма. Вы правы. Мы обратили так много внимания на V—E+F=2 только по той причине, что первоначаль­но считали это истинным. Теперь же мы знаем, что это не так,— нам нужно найти новую, более глубокую наивную догадку…

Дзета …, которая будет менее наивной…

Сигма …, которая даст соотношение между V, Е и F для любого многогранника.

Омега. Зачем спешить? Решим сначала более скром­ную задачу, которую мы поставили перед собой: объяс­нить, почему некоторые многогранники являются эйлеро­выми. До сих пор мы пришли только к частичным объяс­нениям. Например, ни одно из найденных доказательств не объяснило, почему картинная рама с кольцеобразными гранями спереди и сзади будет эйлеровой (рис. 16). Она имеет 16 вершин, 24 ребра и 10 граней…

Тета. Она, конечно, не будет многогранником Коши: у нее есть туннель, кольцеобразные грани…

Бета. И все-таки она эйлерова! Как неразумно! Если многогранник провинился один раз — туннель без кольце­образных граней (рис. 9), — то его отбрасывают к козли­щам, а тот, который сделал вдвое больше преступлений — имеет кольцеобразные грани (рис. 16), — допущен к ов­цам[115].

Омега. Вы видите, Дзета, у нас достаточно загадок и для эйлеровых многогранников. Решим же их, прежде чем заняться более общей задачей.

Дзета. Нет, Омега. «На много вопросов иногда бывает легче отве­тить, чем только на один. Новая бо­лее претенциозная проблема может оказаться более легкой, чем первона­чальная»[116] 108. В самом деле, я покажу, что ваша узкая случайная задача мо­жет быть решена только после реше­ния более широкой, существенной.

Омега. Но я хочу раскрыть сек­рет эйлеровости!

Дзета. Я понимаю ваше упорство: вы поставили за­дачу определить, где Бог поместил твердь, отделяющую эйлеровы многогранники от неэйлеровых. Но нет основа­ния думать, что слово «эйлеров» вообще встречалось у Бо­га в плане вселенной. А что если эйлеровость только слу­чайное свойство некоторых многогранников? В этом случае будет неинтересно, или даже невозможно, найти случай­ные зигзаги в демаркационной линии между эйлеровыми и неэйлеровыми многогранниками. Тем более это допуще­ние оставит незапятнанным рационализм, потому что эй­леровость не будет тогда частью рационального плана вселенной. Поэтому забудем об этом. Один из основных пунктов критического рационализма заключается в том, что надо быть всегда готовым во время решения оставить свою первоначальную задачу и заменить ее другой.

б) Индукция как основа метода доказательств и опровержений

Сигма. Дзета прав. Какое несчастье!

Дзета. Несчастье?

Сигма. Да. Вы теперь хотите ввести новую «наив­ную догадку» о соотношении между V, Е и F для любо­го многогранника, не правда ли? Невозможно! Взгляните на большую толпу контрапримеров. Многогранники с по­лостями, многогранники с кольцеобразными гранями, с туннелями, сросшиеся друг с другом в ребрах, в верши­нах… V—E+F может принять вообще любое значение. Вы, пожалуй, не сумеете разглядеть в этом хаосе какой-нибудь порядок! Твердую почву эйлеровых многогран­ников мы покинули для болота! Мы невозвратно потеряли наивную догадку и не имеем надежды получить другую!

Дзета. Но…

Бета. А почему нет? Вспомните кажущийся безна­дежным хаос в нашей таблице чисел вершин, ребер и гра­ней даже у самых обыкновенных многогранников.

	Многогранники	F	V	E
1.	Куб	6	8	12
2.	Треугольная призма	5	6	9
3.	Пятиугольная призма	7	10	15
4.	Четырехугольная пирамида	5	5	8
5.	Треугольная пирамида	4	4	6
6.	Пятиугольная пирамида	6	6	10
7.	Октаэдр	8	8	12
8.	«Башня»	9	9	16
9.	Усеченный куб	7	10	15

Мы столько раз не могли .подобрать для них формулу[117].Но потом внезапно нас поразил настоящий закон, управ­ляющий ими:

V-E+F = 2.

Каппа (в сторону). «Настоящий закон»? Странное название для полнейшей ложности.

Бета. Все, что мы должны теперь сделать, это допол­нить нашу таблицу новыми данными для неэйлеровых многогранников и поискать новую формулу: при наличии терпеливого прилежного наблюдения и некоторого сча­стья мы попадем на правильную формулу; затем мы мо­жем снова ее улучшить, применяя метод доказательств и опровержений!

Дзета. Терпеливое, прилежное наблюдение? Пробо­вать одну формулу за другой? Может быть, вы придумаете гадательную машину, которая будет давать вам случайные формулы и пробовать их на вашей таблице? Неужели вы так думаете о прогрессе науки?

Бета. Не понимаю вашего гнева. Ведь вы, конечно, согласитесь, что начало нашего знания, наши наивные догадки могут прийти только после прилежного наблюде­ния и внезапного прозрения, как бы много ни взял на себя наш критический метод «доказательств и опровержений», после того как мы найдем наивную догадку? Любой дедуктивный метод должен начинаться с индуктивного основания!

Сигма. Ваш индуктивный метод никогда не принесет удачи. Мы пришли к F-E + F=2 только потому, что в нашей первоначальной таблице не было ни картинной рамы, ни морского ежа. Теперь же, когда этот историче­ский инцидент…

Каппа (в сторону) … или благосклонное божествен­ное руководство…

Сигма… более уже не существует, вы никогда не смо­жете из хаоса «индуцировать» порядок. Мы начали с дол­гого наблюдения и со счастливым прозрением — и потер­пели поражение. Теперь вы предлагаете начать снова с еще более долгим наблюдением и с более счастливым про­зрением. Даже если бы мы пришли к какой-нибудь новой наивной догадке — в чем я сомневаюсь — мы кончили бы только такой же путаницей.

Бета. Может быть, вы хотите совсем отказаться от исследования? Нам нужно начать снова — прежде всего с некоторой новой наивной догадки, а затем снова пройти через метод доказательств и опровержений.

Дзета. Нет, Бета. Я согласен с Сигмой, поэтому и не начну опять с новой наивной догадки.

Бета. Тогда с чего же вы хотите начать, если не с индуктивного обобщения на низшем уровне в качестве наивной догадки? Или у вас есть какой-нибудь другой ме­тод для начала?

в) Дедуктивная догадка против наивной догадки

Дзета. Начинать? Зачем я должен начинать? Мой ум не пуст, когда я открываю (или изобретаю) задачу.

Учитель. Не дразните Бету. Вот задача: имеется ли соотношение между числами вершин, ре­бер и граней многогранника, аналогичное тривиальному соотношению между числами вершин и сторон многоугольника V=E ? [118] Как вы приметесь за эту задачу?

Дзета. Прежде всего я не имею стипендии от прави­тельства для производства подробной описи многогранни­ков, а также не обладаю армией ассистентов для подсчета их вершин, ребер и граней и составления таблиц по этим данным. Но если бы даже все это у меня было, я не имел бы терпения — или интереса — испытывать пригодность одной формулы за другой.

Бета. Что же тогда? Вы ляжете на диван, закроете глаза и забудете о данных?

Дзета. Так точно я и сделаю. Чтобы начать, мне нужна идея, а не какие-либо данные.

Бета. А откуда вы возьмете идею?

Дзета. Она уже имеется в нашем уме, когда мы фор­мулируем задачу; фактически она имеется уже в самой формулировке задачи.

Бета. Какая же идея?

Дзета. Та, что для многоугольника V=E.

Бета. Ну так что же?

Дзета. Задача никогда не приходит с неба. Она все­гда связана с нашим земным знанием. Мы знаем, что для многоугольников V = Е. Теперь многоугольник есть система многоугольников, состоящая из одного единственного многоугольника. Многогранник есть система многоуголь­ников, состоящих более чем из одного многоугольника. Но для многогранников V¹E. В каком пункте отношение V=E отказалось служить при переходе от монополиго­нальных систем к полиполигональным? Вместо того чтобы собирать данные, я прослежу, как эта задача возникла на основе нашего земного знания, или каковы были ожида­ния, опровержение которых представило эту задачу.

Сигма. Правильно. Последуем вашим рекомендаци­ям. Для всякого многоугольника Е—V = 0 (рис. 17, а). Что случится, если я прикреплю к нему другой многоугольник (необязательно в той же плоскости)? Добавляемый мно­гоугольник имеет n₁ сторон и n₁ вершин; если мы прикре­пим его к первоначальному по цепочке из n₁' ребер и n₁'+1 вершин, то мы увеличим число ребер на n₁— n₁', а число вершин на n₁— (n₁' + 1); значит, в новой 2-полигональной системе получится избыток в числе ребер над числом вершин: Е — V = 1 (рис. 17,6); необычное, но совершенно допустимое прикрепление мы видим на рис. 17, в. «Прикреп­ление» новой грани к системе будет всегда увеличивать этот избыток на единицу; следовательно, для построенной таким образом F-полигональной системы будет всегда E—V=F—1.

Бета. Или V—E + F=1.

Ламбда. Но ведь это неверно для большей части полигональных систем. Возьмите куб…

Сигма. Но мое построение может привести только к «открытым» полигональным системам — ограниченным цепочкой ребер. Мой мысленный эксперимент я могу легко распространить на «закрытую» полигональную систему без такой границы. Это закрытие может быть произведено, если мы такую сосудообразную систему покроем много­угольником — крышкой; прикрепление такого покрываю­щего многоугольника увеличит F на единицу без измене­ния V или Е…

Дзета. Итак, для закрытой полигональной системы — и закрытого многогранника,— построенной таким обра­зом, V—E+F=2; догадка, которую мы теперь получили без «наблюдения» числа вершин, ребер и граней одного многогранника!

Ламбда. И теперь вы можете применить метод дока­зательств и опровержений без какой-нибудь «индуктив­ной отправной точки».

Дзета. С той разницей, что вам уже не надо будет выдумывать доказательство — оно уже получилось гото­вым. Вы можете продолжать непосредственно с опровер­жениями, анализом доказательства, образованием теоремы.

Ламбда. Тогда в вашем методе — вместо наблюде­ний— доказательство предшествует наивной догадке[119].

Дзета. Ну, я не назвал бы «наивным» предположение, которое выросло из доказательства. В моем методе нет места для индуктивных наивностей.

Бета. Есть возражение! Вы только отодвинули назад наивное индуктивное начало: вы же начали с «V=E для многоугольников». Разве вы не основываете это на наблю­дениях?

Дзета. Как большинство математиков, я не умею счи­тать. Я только что попытался сосчитать стороны и верши­ны у семиугольника; сначала я нашел 7 сторон и 8 вер­шин, а затем, второй раз, 8 сторон и 7 вершин…

Бета. Шутки в сторону, как вы получили V=E?

Дзета. Я был глубоко потрясен, когда впервые понял, что для треугольника V—E=0. Я, конечно, хорошо знал, что для одного ребра V — Е = 1 (рис. 18,а). Я знал также, что присоединение новых ребер всегда увеличивает на единицу и число ребер и число вершин (рис. 18,6 и 18,в). Почему же тогда в полигональных системах ребер будет V — Е = 0? Потом я понял, что это получается вследствие перехода от открытой системы ребер (которая ограничи­вается двумя вершинами) к закрытой системе ребер (ко­торая не имеет такой границы), так как мы «закрываем» открытую систему, вставляя ребро без добавления новой вершины. Таким образом, я доказал, но не наблюдал, что для многоугольников будет V—Е = 0.

Бета. Ваша хитрость не поможет вам. Вы только еще дальше отодвинули назад индуктивную отправную точку; теперь обратимся к утверждению, что для всякого ребра V—Е = 1. Вы это доказали или наблюдали?

Дзета. Я доказал это. Я, конечно, знал, что для одной вершины V = 1 (рис. 19). Моей задачей было построить аналогичное соотношение…

Бета (яростно). Разве вы не наблюдали, что для точки V=1?

Дзета. А вы наблюдали это? (В сторону, к Пи.) Должен ли я сказать ему, что моей «индуктивной отправ­ной точкой» было пустое пространство? Что я начал с того, что «наблюдал» ничто?

Ламбда. Во всяком случае два пункта мы установили. Сначала Сигма аргументировал, что только благодаря исторической случайности можно прийти к наивной индуктивной догадке; если имеешь пе­ред собой реальный хаос фактов, то вряд ли сможешь под­вести их под изящную формулу. Затем Дзета показал, что для логики доказательств и опровержений мы совсем не нуждаемся ни в наивной догад­ке, ни в индуктивистской отправной точке.

Бета. Возражение! А как быть с теми прославленными наивными догадками, которым не предшествовали (или даже за которыми не следовали) доказательства, вроде догадки о четырех цветах, которая говорит, что че­тырех цветов вполне достаточно для того, чтобы раскра­сить любую карту, или догадки Гольдбаха? Ведь только благодаря историческим случайностям доказательства могут предшествовать теоремам, или может иметь место «де­дуктивная догадка» Дзеты; в других случаях первыми бы­вают наивные индуктивные догадки.

Учитель. Мы, конечно, должны усвоить оба эври­стических образца; дедуктивная догадка является самой лучшей, но наивная догадка лучше, чем отсут­ствие всякой догадки. Но наивная догадка — не ин­дукция; такие вещи, как индуктивные догад­ки, не существуют!

Бета. Но ведь мы нашли наивную догадку при помо­щи индукции! «Это значит, что она была внушена на­блюдением, указана особыми событиями… И среди част­ных случаев, которые мы рассмотрели, мы могли разли­чить две группы: те, которые предшествовали формули­ровке догадки, и те, которые появились потом. Первые подсказали догадку, вторые поддержали ее. Оба ряда случаев произвели некоторого рода контакт между догадкой и «фактами»…[120] Этот двойной контакт и пред­ставляет сердце индукции; первый создает индуктив­ную эвристику, второй дает индуктивное оправдание, или индуктивную логику.

Учитель. Нет! Факты не подсказывают догадок и тем более не поддерживают их!

Бета. Тогда что же подсказало мне F—E+F=2, если не факты, собранные в моей таблице?

Учитель. Я скажу вам. Вам самим несколько раз не удавалось подвести их под формулу[121] . Произошло следую­щее: у вас были три или четыре догадки, которые по оче­реди были быстро отвергнуты. Ваша таблица была постро­ена в процессе проверки и опровержения этих догадок. Эти мертвые и теперь уже забытые догадки подсказали факты, а не факты подсказали догадки. Наивные догадки не являются индуктивными догадками; мы приходим к ним путем испытаний и ошибок, через предположения и опровержения[122].

Но если вы думаете — неправильно,— что пришли к ним индуктивным путем от ваших таблиц, если вы верите, что чем длиннее таблица, тем больше догадок она подскажет и потом поддержит, то вы можете потратить даром свое время, собирая ненужные данные. Таким образом, проник­шись доктриной, что путь открытия ведет от фактов к до­гадкам и от догадки к доказательству (миф индукции), вы можете полностью забыть об эвристической альтерна­тиве: дедуктивном угадывании[123].

Математическая эвристика очень похо­жа на научную эвристику — не потому, что обе являются индуктивными, но потому, что обе характеризуются догадками, доказа­тельствами и опровержениями. Важная разница заключается в природе соответствующих догадок, доказа­тельств (в науке — объяснений) и контрапримеров[124] .

Бета. Понимаю. Тогда наша наивная догадка никогда не была первой догадкой, «подсказанной» жесткими не­предположительными фактами; ей предшествовали многие «донаивные» догадки и опровержения. Логика догадок и опровержений не имеет исходной точки, но логика дока­зательств и опровержений имеет ее: она начинается с пер­вой наивной догадки, за которой должен последовать мысленный эксперимент.

Альфа. Может быть. Но тогда я не стал бы называть ее «наивной»[125] .

Каппа (в сторону). Даже в эвристике нет такой ве­щи, как совершенная наивность.

Бета. Главное — как можно скорее выйти из периода испытаний и ошибок, быстро перейти к мысленным экспериментам, не имея слишком много «индуктивного» уважения к «фактам». Это уважение может задерживать рост знания. Представь­те себе, что при помощи испытаний и ошибок вы пришли к догадке V—E+F = 2 и что она будет сразу же отверг­нута наблюдением: для картинной рамы V — Е + F = 0. Если вы слишком уважаете факты, в особенности когда они опровергают ваши догадки, вы пойдете снова к до-наивным испытаниям и ошибкам и будете искать другую догадку. Но если вы обладаете лучшей эвристикой, то вы по крайней мере попытаетесь игнорировать неприят­ное испытание наблюдением и попробуете испытание мысленным экспериментом, вроде доказатель­ства Коши.

Сигма. Какая путаница! Зачем называть испыта­нием доказательство Коши?

Бета. Зачем называть испытанием доказа­тельство Коши? Это было испытание! Послушайте. Вы начали с наивной догадки: V—E + F=2 для всех мно­гогранников. Затем вы отсюда вывели следствие: «если на­ивная догадка справедлива, то после устранения одной гра­ни для оставшейся сети будет V—E+F = 1»; «если это следствие справедливо, то V—E+F=1, даже после триан­гуляции»; «если это последнее следствие справедливо, то V—E+F=1 будет справедливым, когда мы будем отни­мать треугольники по одному»; «если это верно, то V—Е + F = 1 для одного-единственного треугольника»…

Теперь это последнее заключение оказалось общеиз­вестным, истинным. Но что произошло бы, если бы мы за­ключили, что для единственного треугольника V—E+F = 0? Мы сразу же отвергли бы первоначальное предполо­жение как ложное. Все, что мы сделали, сводится к тому, что мы испробовали нашу догадку, а именно выводили из нее следствия. Испытание, по-видимому, подтвердило на­шу догадку. Но подтверждение еще не доказательство.

Сигма. Но тогда наше доказательство доказало даже еще меньше, чем мы думали! Тогда нам нужно обратить процесс и попытаться построить мысленный эксперимент, который идет в противоположном направлении: от треу­гольника назад к многограннику!

Бета. Это верно. Только Дзета показал, что вместо решения нашей задачи сначала путем создания наивной догадки при помощи испытаний и ошибок, затем провер­ки, затем обращения испытания в доказательство можно сразу же начать с реального доказательства. Если бы мы поняли возможность дедуктивного угадывания, то мы мог­ли бы избежать всей этой псевдоиндуктивной возни!

Каппа (в сторону). Что за драматическая серия по­воротов на 180°! Критически настроенный Альфа об­ратился в догматика, догматик Дельта в опровергателя, а теперь индуктивист Бета в дедуктивиста!

Сигма. Но подождите. Если за испытательным мысленным экспериментом…

Бета. Я назову его анализом…

Сигма …может всегда сразу последовать доказа­тельный мысленный эксперимент…

Бета. Я назову его синтезом…[126]

Сигма. …то будет ли «аналитическая теорема» необ­ходимо тождественной с «синтетической»? Идя в противо­положном направлении, мы можем пользоваться другими леммами[127].

Бета. Если они будут другими, то синтетическая тео­рема должна заменить аналитическую; в конце концов анализ только испытывает, тогда как синтез дока­зывает.

Учитель. Ваше открытие, что наше «доказа­тельство» фактически было испытанием, как буд­то шокировало класс и отвлекло его внимание от вашего главного аргумента: именно, если мы имеем догадку, уже опровергнутую контрапримером, то мы должны отложить опровержение в сторону и попытаться испробовать догад­ку при помощи мысленного эксперимента. Таким путем мы могли бы напасть на доказательство, оставить фазу испытаний и ошибок и пустить в ход метод доказатель­ств и опровержений. Но ведь именно это и заставило меня сказать, что «я готов заняться „доказательством" ложного предположения»[128]. И тогда Ламбда потребовал в своем Правиле 1: «Если вы имеете какую-нибудь догадку, то попробуйте доказать ее и опровергнуть ее».

Дзета. Это верно. Но позвольте мне дополнить пра­вило Ламбды и Правило 4 Омеги так:

Правило 5. Если у вас есть контрапример любого типа, попробуйте при помощи дедуктивного гадания найти более глубокую теорему, для которой уже более не будет контрапримеров.

Омега. Вы теперь расширяете мое понятие «глуби­ны» и, может быть, вы и правы. Но как же быть с дейст­вительным применением нашего нового правила? До сих пор оно только давало нам результаты, которые мы уже знали. Легко быть мудрым после события. Ваше «дедук­тивное гадание» как раз представляет синтез, соответ­ствующий первоначальному анализу Учителя. Но те­перь вы должны быть честным — вы должны использовать ваш метод для нахождения догадки, которой вы еще не знали, с обещанным увеличением содержания.

Дзета. Правильно. Я начну с теоремы, рожденной моим мысленным экспериментом: «Все закрытые нормальные многогранники будут эйлеро­выми».

Омега. «Нормальные»?

Дзета. Я не желаю тратить времени на прохождение через метод доказательств и опровержений. Я просто на­зываю «нормальными» все многогранники, которые могут быть построены, исходя из «совершенного» многоугольни­ка, прикладывая к нему (а) первые F — 2 граней без из­менения V - Е + F (это будут открытые нормальные многогранники) и (б) наконец, закрывающую грань, кото­рая увеличивает V—E+F на 1 (и превращает откры­тый многогранник в закрытый).

Омега. «Совершенный» многоугольник?

Дзета. Под «совершенным» многоугольником я под­разумеваю такой, который может быть построен, исходя из одной-единственной вершины, прикладыванием к ней сна­чала n—1 ребер без изменения V—Е и, наконец, послед­него закрывающего ребра, которое уменьшает V—Е на 1.

Омега. Будут ли ваши закрытые нормальные много­гранники совпадать с многогранниками Коши?

Дзета. Я не желаю сейчас углубляться в это.

г) Увеличение содержания путем дедуктивного угадывания

Учитель. Достаточно предварительных замечаний. По­смотрим ваш вывод.

Дзета. Хорошо, сэр. Я беру два закрытых нормаль­ных многогранника (рис. 20,а) и склеиваю их вместе по многоугольному обводу так, чтобы исчезли две склеиваю­щиеся грани (рис. 20, б). Так как для двух многогранников V—E+F=4, то исчезновение двух граней в соединенном многограннике восстановит формулу Эйлера — ничего уди­вительного после доказательства Коши, так как новый многогранник может быть легко раздут в шар. Таким об­разом, формула хорошо выдерживает это испытание при­клеиванием. Но попробуем теперь испытать двойное при­клеивание: склеим вместе два многогранника по двум мно­гоугольным обводам (рис. 20, в). Теперь исчезнут 4 грани и для нового многогранника V—E+F = 0.

Гамма. Это контрапример 4 Альфы, картинная рама!

Дзета. Теперь если при помощи «двойного приклеи­вания» я прикреплю к этой картинной раме (рис. 20, в) еще один нормальный многогранник (рис. 21,а), то V - Е + F будет —2 (рис. 21,б).

Сигма. Для моносфероидального многогранника V—E+F=2, для дисфероидального V—E+F = 0, для трисфероидального V - Е + F = — 2, для n-сфероидаль­ного V — E + F = 2—2*(n-1)…

Дзета. …что представляет вашу новую догадку с со­держанием, бывшим еще неизвестным, полную и с дока­зательством и без составления какой-нибудь таблицы[129] .

Сигма. Это действительно прекрасно. Вы не только объяснили упорную картинную раму, но вы создали еще бесконечное множество новых контрапримеров…

Дзета. С полным объяснением.

Ро. Я как раз пришел к тому же результату другим путем. Дзета начал с двух эйлеровых примеров и превра­тил их в контрапример, контролируя экспериментом. Я начинаю с контрапримера и превращаю его в пример. Я сделал следующий умственный эксперимент с картинной рамой: «Пусть многогранник будет из какого-нибудь мате­риала, который легко режется как мягкая глина; пропус­тим нитку через туннель, а затем через глину. Многогран­ник не распадется[130]… Но он сделается знакомым, про­стым сфероидальным многогранником! Это верно, мы уве­личим число граней на 2, а числа и ребер и вершин на m; но так как мы знаем, что эйлерова характеристика просто­го многогранника равна 2, то первоначальный должен был иметь характеристику 0. Теперь, если для того чтобы сде­лать многогранник простым, необходимо большее число, скажем n, таких разрезов, то его характеристика будет 2-2*n.

Сигма. Это интересно. Дзета уже показал нам, что мы можем не нуждаться в догадке для начала доказа­тельства, что мы можем непосредственно произвести синтез, т. е. доказательный умственный эксперимент над близким предложением, которое, как мы знаем, явля­ется верным. Теперь Ро показывает, что мы можем обой­тись без догадки даже для начала испытания, но, предполагая, что результат уже имеется, мы можем заняться придумыванием анализа, т. е. проверочного мысленного эксперимента[131] .

Омега. Однако какой бы путь вы ни выбрали, все еще остаются кучи необъясненных многогранников. По вашей новой теореме для всех многогранников V—E + F будет четным числом, меньшим 2. Но мы видели также несколько многогранников с нечетными эйлеровыми характеристиками. Возьмите увенчанный куб (рис. 12) с V-E+F=1…

Дзета. Я никогда не говорил, что моя теорема прило­жима ко всем многогранникам. Она применима только ко всем n-сфероидальным многогранникам, построенным согласно моей конструкции. В настоящем ее состоянии она не приводит к кольцеобразным граням.

Омега. Да?

Сигма. Я знаю! Ее можно распространить и на мно­гогранники с кольцеобразными гранями: можно построить кольцеобразный многоугольник, уничтожив ребро в рож­денной доказательством подходящей системе многоугольников, не изменяя числа граней (рис. 22, а и 22, б). Я думаю, не существуют ли также «нормальные» системы много­угольников, построенные в согласии с нашим доказательст­вом, в которых можно уничтожить даже более одного реб­ра, не уменьшая числа граней…

Гамма. Это правда. Посмотрите на такую «нормаль­ную» систему многоугольников (рис. 23,а). Вы можете уничтожить два ребра, не уменьшая числа граней (рис. 23,б).

Сигма. Хорошо! Тогда вообще

для n-сфероидальных, или n-связных, многогранников с l_k ребрами, которые можно уничтожить без уменьшения числа граней.

Бета. Эта формула объясняет мой увенчанный куб (рис. 12) , моносфероидальный многогранник (с n=1) с од­ной кольцеобразной гранью: все l_k равны нулю, кроме l₁, которое будет 1, или:

следовательно, V-E+F=1.

Сигма. Она также объясняет ваш «иррациональный» эйлеров каприз: куб с двумя кольцеобразными гранями и туннелем (рис. 16). Это дисфероидальный многогранник (n = 2) с

Следовательно, его характеристика будет V-E+F=2-2+2=2. В мире многогранников восста­новлен моральный порядок[132]

Омега. А как для многогранников с полостями?

Сигма. Я знаю! Для них нужно сложить эйлеровы характеристики каждой отдельной несвязанной поверхно­сти[133],

Бета. А тетраэдры-близнецы?

Сигма. Я знаю!..

Гамма. Какой смысл всей этой точности? Останови­те этот поток претенциозных тривиальностей![134]

Альфа. А почему должен он прекратиться? Разве тетраэдры-близнецы — монстры, а не настоящие много­гранники? Тетраэдр-близнец такой же хороший много­гранник, как и ваш цилиндр! Но вам нравилась лингвистическая точность[135]. Почему же вы осмеивае­те нашу новую точность? Мы должны добиться, чтобы теорема охватила все многогранники; делая ее точной, мы увеличиваем, а не уменьшаем ее содержание. В этом случае точность будет добродетелью!

Каппа. Скучные добродетели так же плохи, как и скучные пороки! Кроме того, вы никогда не достигнете полной точности. Мы должны остановиться там, где нам перестанет быть интересным идти дальше.

Альфа. Моя точка зрения иная. Мы начали с поло­жения

(1): одна вершина есть одна вершина.

Отсюда мы вывели

(2) : V=E для всех совершенных многоугольников.

Отсюда мы вывели

(3):V — E + F=1 для всех нормальных открытых сис­тем многоугольников.

Отсюда

(4):V—E+F=2 для всех нормальных закрытых сис­тем многоугольников, т. е. для многогранников.

Отсюда, по очереди, снова

(5) : F — Е + F = 2— 2 (n — 1) для нормальных n-сферо­идальных многогранников.

для нормальных n-сфероидальных многогранников с многосвязными гранями,

для нормальных n-сфероидальных многогранников с многосвязными гранями и полостями.

Разве это не чудесное раскрытие скрытых богатств, со­державшихся в тривиальной исходной точке? И так как (1) несомненно истинно, то также будет и остальное.

Ро (в сторону). Скрытые «богатства»? Два последних пункта показывают только, как дешево можно получить обобщения[136].

Ламбда. Вы серьезно думаете, что (1) является единственной аксиомой, из которой вытекает все осталь­ное? Что дедукция увеличивает содержание?

Альфа. Конечно! Разве это не чудо дедуктивного мысленного эксперимента? Если вы уж схватили малень­кую истину, то дедукция неизбежно развернет ее в дерево познания[137]. Если дедукция не увеличивает содержания, то я назвал бы ее не дедукцией, но «проверкой»; проверка отличается от истинного доказательства как раз тем, что она бывает чисто аналитической и также бесплодной[138].

Ламбда. Но, конечно, дедукция не может увеличить содержания. Если критика устанавливает, что заключение богаче предпосылок, то нам нужно усилить предпосылки, выявив скрытые леммы.

Каппа. А эти скрытые леммы содержат софистич-ность и погрешимость и в конце концов уничтожают миф о непогрешимой дедукции[139].

Учитель. Есть еще вопросы относительно метода Дзеты?

д) Логические контрапримеры против эвристических

Альфа. Мне нравится Правило 5[140] Дзеты так же, как и Правило 4 [141] Омеги. Мне нравился метод Омеги за то, что он искал локальные, а не глобальные контрапримеры, как раз те самые, которые первоначальными тре­мя правилами Ламбды[142] игнорировались как логически безобидные и, следовательно, эвристически неинтересные. Омега был ими побужден к изобретению новых мыслен­ных экспериментов: реальный прогресс в нашем знании!

Теперь Дзета вдохновляется контрапримерами, кото­рые одновременно являются и локальными, и глобальны­ми — прекрасными подтверждениями с логической, но не с эвристической точки зрения; хотя они и подтверждения, но все же призывают к действию. Дзета предлагает рас­пространить, сделать усложненным наш первоначальный мысленный эксперимент, превратить логические под­тверждения в эвристические, логически удовлетворитель­ные примеры в такие, которые будут удовлетворительны­ми и с логической, и с эвристической точки зрения.

И Омега, и Дзета стоят за новые идеи, тогда как Ламбда, и особенно Гамма, заняты лишь лингвистическими трюками с их неуместными глобальными, но не локальны­ми контрапримерами — единственными существенными с их причудливой точки зрения.

Тета. Так что же, логическая точка зрения будет «причуднической»?

Альфа. Если это ваша логическая точка зрения, то да. Но я хочу сделать еще одно замечание. Увеличивает ли дедукция содержание или нет — заметьте, что она, ко­нечно, это делает — она, по-видимому, наверняка гаранти­рует непрерывный рост знания. Мы начинаем с одной вершины и заставляем знание расти насильствен­но и гармонически для выяснения соотношения между числами вершин, ребер и граней какого угодно многогранни­ка: чистый не драматический рост без опровержений!

Тета. (Каппе). Разве Альфа потерял способность суждений? Начинают с задачи, а не с вершины[143]!

Альфа. Эта постепенная, но неодолимо победоносная кампания приведет нас к теоремам, которые «не являются сами по себе очевидными, но только выведены из истин­ных и известных принципов при помощи постоянного и непрерывающегося действия ума, который отчетливо ви­дит каждый шаг процесса» [144]. Эти теоремы никак не мо­гут быть получены «беспристрастным» наблюдением и внезапной вспышкой интуиции.

Тета. В этой окончательной победе я все же сомне­ваюсь. Такого рода рост никогда не приведет нас к ци­линдру — так как (1) начинает с вершины, а у цилиндра их нет. Также, может быть, мы никогда не достигнем од­носторонних многогранников или многогранников с боль­шим числом измерений.

Это постепенное непрерывное распространение вполне может остановиться на какой-нибудь точке и вам придет­ся ждать нового революционного толчка. И даже такая «мирная непрерывность» полна опровержений и критики! Что заставляет нас идти от (4) к (5), от (5) к (6) и от (6) к (7), как не постоянное давление контрапримеров, являю­щихся и глобальными, и локальными? В качестве подлин­ных контрапримеров Ламбда принимал только такие, кото­рые являются глобальными, но не локальными: они обна­руживают ложность теоремы. Правильно оцененным Альфой было нововведение Омеги — в качестве подлин­ных контрапримеров рассматривать и такие, которые яв­ляются локальными, но не глобальными: они обнаружива­ют, что теорема бедна истиной. Теперь Дзета совету­ет нам считать подлинными и такие контрапримеры, кото­рые являются и глобальными, и локальными: они тоже обнаруживают у теоремы бедность истиной. Нап­ример, картинные рамы для теоремы Коши будут и гло­бальными, и локальными контрапримерами: они, конечно, будут подтверждениями, если рассматривать одну толь­ко истину, но опровержениями, если рассматривать содержание. Мы можем первые (глобальные, но не ло­кальные) контрапримеры назвать логическими, а остальные — эвристическими контрапримерами. Но чем больше мы признаем опровержений — логи­ческих или эвристических — тем быстрее растет знание. Логические контрапримеры Альфа считает неуместными, а эвристические контрапримеры вообще отказывается на­зывать контрапримерами и все по причине его одержимо­сти идеей, что рост математического знания непрерывен и критика не играет никакой роли.

Альфа- Понятие об опровержении и понятие о критике вы искусственно распространяете только для того, чтобы оправдать вашу критическую теорию роста знания. Разве лингвистические хитрости могут быть орудиями фи­лософов?

Пи. Я думаю, что обсуждение образования понятий поможет нам выяснить исход спора.

Гамма. Мы все навострили уши.

8. Образование понятий

а) Опровержение при помощи расширения понятий. Переоценка устранения монстров и пересмотр понятий ошибки и опровержения

Пи. Я хотел бы сначала вернуться назад в период до Дзе­ты или даже до Омеги, к трем основным методам форми­рования теории: устранению монстров, устранению исклю­чений и методу доказательств и опровержений. Оба они начинали с одной и той же наивной догадки, но кончили различными теоремами и различными теоре­тическими терминами. Альфа уже очертил неко­торые аспекты этих различий[145], но его обзор недостато­чен — особенно в случае устранения монстров и метода доказательств и опровержений. Альфа думал, что устраняю­щая монстры теорема «за тождеством лингвистического выражения скрывает существенное улучшение» наивной догадки: он думал, что Дельта класс «наивных» многогран­ников постепенно сжимал в класс, очищенный от неэйле­ровых монстров.

Гамма. А что было дурного в обзоре Альфы?

Пи. То, что не устранители монстров сжимают по­нятия, это опровергатели расширяют их.

Дельта. Слушайте, слушайте!

Пи. Вернемся назад ко времени первых исследователей нашего вопроса. Они были зачарованы прекрасной симмет­рией правильных многогранников; они думали, что пять правильных тел содержат тайну космоса[146]. В то вре­мя была выставлена догадка Декарта — Эйлера, и понятие многогранника включало всякого сорта выпуклые много­гранники и даже некоторые с вогнутостями. Но тогда это понятие не включало многогранников, которые не были простыми, или многогранников с кольцеобразными граня­ми. Для всех многогранников, которые тогда имелись в ви­ду, догадка в ее тогдашнем состоянии была правильна и до­казательство не имело погрешностей[147] .

Затем выступили опровергатели. В своей критической ревности они расширяли понятие многогранника, чтобы покрыть предметы, которые были чуждыми предложен­ному истолкованию. В предположенном истол­ковании догадка была верной, она оказалась неправиль­ной только в непредполагавшемся истолкова­нии, внесенном контрабандой опровергателями. Их «оп­ровержение» не обнаружило ни неверности в первона­чальной догадке, ни ошибки в первоначальном доказа­тельстве; оно обнаружило только ложность новой догад­ки, которую никто не выставлял и о которой никто еще раньше не думал.

Бедный Дельта! Он храбро защищал первоначальное толкование многогранника. Он противодействовал каждо­му контрапримеру новым ограничением для спасения пер­воначального понятия…

 Гамма. Но разве не Дельта изменял каждый раз сво­ей позиции? Когда мы выставляли новый контрапример, он менял свое определение на более длинное, которое обнару­живало еще одно из его скрытых «ограничений»!

Пи. Какая чудовищная переоценка устранения монст­ров! Он только казался изменяющим свою позицию. Вы несправедливо обвиняли его в пользовании потайными терминологическими эпициклами в защиту упорной идеи. Его несчастием было это пышное Определение 1: «Многогранником называется тело, поверхность которого состоит из многоугольных граней», за которое опроверга­тели сразу же и ухватились. Но Лежандр предполагал по­крыть им только свои наивные многогранники; что оно покрывало гораздо большее число, этого предложивший и не понял и не намеревался понять. Математическая публи­ка была готова проглотить чудовищное содержание, которое медленно выплывало из этого правдоподобного, невинного по виду определения. Вот почему Дельте приходилось все время лепетать: «Я думал…» и продолжать выявление сво­их бесконечных «молчаливых» ограничений; все это пото­му, что наивное понятие никогда не было закреплено, и простое, но чудовищное, непредполагавшееся определение вытеснило его. Но вообразим другую ситуацию, когда оп­ределение правильно фиксировало предположенное толко­вание «многогранника». Тогда опровергателям пришлось бы выдумывать все более длинные определения, включа­ющие монстры, скажем, для «комплексных многогран­ников»: «Комплексным многогранником называется агре­гат (реальных) многогранников, таких, что каждая пара их спаяна конгруэнтными гранями». «Грани комплексных многогранников могут быть комплексными многоугольни­ками, которые являются агрегатами (реальных) много­угольников, таких, что каждая пара их спаяна конгруэнт­ными ребрами». Такой комплексный многогран­ник будет соответствовать рожденному опровержением понятию многогранника у Альфы и Гаммы — первое определение допускало также многогранники не являвши­еся простыми, а второе — грани, которые не были односвязными. Таким образом, изобретение новых определений не будет необходимым делом устранителей монстров или охра­нителей понятий — им могут также заниматься включате­ли монстров или распространители понятий[148].

Сигма. Понятия и определения — т. е. предположен­ные понятия и непредполагавшиеся определения — могут тогда устраивать хитрые штуки одно другому. Я никогда не думал, что образование понятий может тянуться вслед за бессознательно широким определением!

Пи. Да, может. Устранители монстров только сохраня­ют первоначальное определение, тогда как расширители понятий увеличивают его; любопытная вещь заключается в том, что расширение понятий идет скрыто; никто этого не сознает и так как «координатная система» всякого челове­ка расширяется по мере того, как увеличивается объем по­нятий, то он становится жертвой эвристического обмана зрения, что устранение монстров сужает понятия, тогда как в действительности оно сохраняет их неизменными.

Дельта. Тогда кто же был интеллектуально нечест­ным? Кто сделал тайные изменения в своей позиции?

Гамма. Я допускаю, что мы были неправы, обвиняя Дельту за скрытые сжатия его понятия о многограннике; .все шесть его определений означали то же самое доброе старое понятие о многограннике, которое он унаследовал от своих предков. Он определял одно и то же бед­ное понятие в возрастающем богатстве тео­ретических форм выражения или языков; устранение монстров не образует поня­тий, но только переводит определения на другой язык. Устраняющая монстры теорема не пред­ставляет улучшения наивной догадки.

Дельта. Вы считаете, что все мои определения были логически эквивалентными?

Гамма. Это зависит от вашей логической теории — по моей они, конечно, не были такими.

Дельта. Вы должны сознаться, что такой ответ не очень помогает. Но скажите мне, опровергали ли вы наив­ную догадку? Вы опровергали ее, только извращая тайком ее первоначальное толкование!

Гамма. Ну, мы опровергли ее более интересным тол­кованием, заставляющим работать воображение, как вы и не грезили. Это-то и составляет разницу между опровер­жениями, которые только обнаруживают глупую ошибку, и опровержениями, явля­ющимися большими событиями в росте знания. Если вследствие неумения считать вы нашли бы, что «для всех многогранников V — E+F=1» и я ис­правил бы вас, то я не назвал бы это «опровержением».

Бета. Гамма прав. После откровения Пи мы могли бы колебаться называть наши контрапримеры логически­ми контрапримерами, так как они все же не явля­ются несовместными с догадкой в ее первоначально пред­полагавшемся толковании: однако они определенно будут эвристическими контрапримерами, так как побуждают рост знания. Если бы нам пришлось принять узкую логику Дельты, то знание не возрастало бы. Предпо­ложим, что кто-нибудь с узкой системой понятий познако­мится с данным Коши доказательством эйлеровой теоремы. Он найдет, что все этапы этого мысленного эксперимента легко могут быть выполнены на любом многограннике. Он примет как очевидный, не вызывающий сомнения «факт», что все многогранники являются простыми и что все грани односвязны. Ему никогда не придет в голову пре­вратить свои «очевидные» леммы в условия для некоторой исправленной догадки и таким образом построить теоре­му, — потому что отсутствует стимул контрапримеров, показывающих, что некоторые «тривиально истинные» леммы неверны. Таким образом, он будет думать, что «до­казательство» без всякого сомнения устанавливает истин­ность наивной догадки, что ее правильность вне всяких сомнений. Но его «уверенность» совсем не будет призна­ком успеха, она только симптом отсутствия воображения, концептуальной бедности. Она создает уютную удовлет­воренность и препятствует росту знания[149].

б) Рожденное доказательством понятие против наивного. Теоретическая классификация против наивной.

Пи. Давайте вернемся к рожденной доказательством теореме «Все простые многогранники с односвязными гранями будут эйлеровыми». Эта формулировка может ввести в заблуждение. Нужно так: «Все простые объек­ты с односвязными гранями будут эйлеровыми».

Гамма. Почему?

Пи. Первая формулировка заставляет думать, что класс простых многогранников, встречающихся в этой теореме, является подклассом класса «многогранников» наивной до­гадки.

Сигма. Конечно, класс простых многогранников бу­дет подклассом многогранников. Понятие «простого много­гранника» сужает первоначальный широкий класс мно­гогранников, ограничивая их теми, для которых выполня­ется первая лемма нашего доказательства. Понятие «про­стого многогранника с односвязными гранями» указывает на дальнейшее сужение первоначального класса…

Пи. Нет! Первоначальный класс многогранников содер­жал только те многогранники, которые были простыми и грани которых были односвязными. Омега ошибался, когда говорил, что включение лемм уменьшает содержание[150].

Омега. Но разве каждое включение лемм не исключа­ет контрапример?

Пи. Конечно, исключает; но контрапример был произ­веден расширением понятия.

Омега. Значит включение леммы сохраняет со­держание, как и устранение монстров?

Пи. Нет. Включение леммы увеличивает содер­жание; устранение же монстров нет.

Омега. Что? Вы действительно хотите убедить меня, что включение леммы не только не уменьшает содер­жания, но даже, что оно увеличивает его? Что вме­сто сужения понятий оно их расширяет?

Пи. Совершенно верно. Послушайте. Был ли элемен­том первоначального класса многогранников глобус, на котором нарисована политическая карта?

Омега. Конечно, нет.

Пи. Но он сделался им после доказательства Коши. Потому что вы без малейшего затруднения можете выпол­нить на нем доказательство Коши — если только на нем нет кольцеобразных стран или озер[151].

Гамма. Это верно! Если вы надуете многогранник в шар и измените ребра и грани, вы ничуть не помешаете выполнению доказательства — пока искажение не изменит числа вершин, ребер и граней.

Сигма. Я вижу, что вы хотите сказать. Тогда рож­денный доказательством «простой многогранник» будет не только сужением, спецификацией, но также и обобще­нием, распространением наивного «многогран­ника»[152]. Идея такого обобщения понятия многогран­ника, чтобы оно могло включить смятые, криволиней­ные «многогранники» с искривленными гранями, вряд ли могла прийти кому-нибудь в голову до доказатель­ства Коши; даже если бы это случилось, то идея была бы отброшена как причуда. Но теперь это является естествен­ным обобщением, так как операции нашего доказательства могут быть для них истолкованы так же хорошо, как и для обыкновенных простых многогранников с прямыми ребрами и плоскими гранями[153].

Пи. Хорошо. Но вам придется сделать еще один шаг. Рожденные доказательством понятия не представляют ни «спецификаций», ни «обобщений» наив­ных понятий: напор доказательств и опровержений на на­ивные понятия еще более революционен, чем это — они полностью уничтожают основные наивные понятия и заменяют их понятиями, рожденными доказательст­вом[154]. Наивный термин «многогранник», даже после его расширения опровергателями, обозначал нечто похожее на кристалл, тело с «плоскими» гранями и прямыми реб­рами. Идеи доказательства полностью проглотили и пере­варили это наивное понятие. В различных теоремах, рож­денных доказательством, от этого наивного понятия ниче­го не осталось. Оно бесследно исчезло. Вместо этого каж­дое доказательство выявляет его характерные, рожденные доказательством понятия, которые касаются возможностей быть растянутым, надутым, фотографированным, проек­тированным и тому подобное. Старая задача исчезла, поя­вились новые. После Колумба не следует удивляться, если человек не решает ту задачу, которую он поставил себе для решения.

Сигма. Таким образом «теория твердых тел», — пер­воначальное «наивное» царство эйлеровой догадки,— ис­чезает, новая переработанная догадка проявляется в про­ективной геометрии, когда ее доказал Жергонн, в анали­тической топологии, когда ее доказал Коши, в алгебраиче­ской топологии, когда ее доказал Пуанкаре…

Пи. Совершенно верно. И теперь вы поймете, почему я не формулирую теоремы, как Альфа или Бета: «Все жергонновы многогранники являются эйлеровыми», «Все многогранники Коши являются эйлеровыми» и так далее, но скорее так: «Все жергонновы объекты являются эйле­ровыми», «Все объекты Коши являются эйлеровыми» и так далее[155]. Таким образом, я не считаю воз­можным ссориться не только из-за точности наивных понятий, но также из-за истинно­сти или ложности наивных догадок.

Бета. Но, конечно, мы можем сохранить термин «многогранник» для нашего излюбленного, рожденного до­казательством термина, например, «объектов Коши»?

Пи. Если хотите, но помните, что ваш термин уже не обозначает более того, для обоз­начения чего он был выдуман, что наивное по­нимание исчезло и что теперь он употребляется…

Бета… для более общего, исправленного понятия!

Тета. Нет! Для совершенно отличного, нового поня­тия.

Сигма. Я думаю, что ваши взгляды парадоксальны!

Пи. Если под парадоксальным вы понимаете «мнение пока еще не общепризнанное»[156] , и возможно несовмести­мое с некоторыми из ваших укоренившихся наивных идей, то не беспокойтесь: вам только придется ваши наивные идеи заменить парадоксальными. Это может быть спосо­бом «решения» парадоксов. Но какое частное мое мнение вы имеете в виду?

Сигма. Вы помните, мы нашли, что некоторые звезд­чатые многогранники являются эйлеровыми, другие же нет. Мы искали доказательства, которое было бы доста­точно глубоким для объяснения эйлеровости как обыкно­венных, так и звездчатых многогранников…

Эпсилон. У меня оно есть[157].

Сигма. Я знаю. Но для целей аргументации предста­вим, что у нас такого доказательства не имеется, но что в добавление к доказательству Коши для «обыкновенных» эйлеровых многогранников кто-то предлагает соответст­венное, но совершенно различное, доказательство для эй­леровых звездчатых многогранников. Захотели бы вы тог­да, Пи, вследствие этих двух различных доказательств, предложить разбиение на два того, что мы ранее класси­фицировали как нечто единое? И захотели ли вы также объединить под одним именем две совершенно различные вещи только вследствие того, что кто-то нашел общее объ­яснение для некоторых из их свойств?

Пи. Конечно, я так бы и сделал. Ясно, что я не захо­тел бы назвать кита рыбой, или радио — шумовым ящиком (как могут назвать туземцы), но я не выхожу из себя, когда физик назовет стекло жидкостью. Действительно наивную классификацию прогресс заменяет теоретической классификацией, т. е. классифика­цией, рожденной теорией (доказательством или, если хоти­те, объяснением). И догадки, и понятия одинаково должны пройти через чистилище доказательств и опровержений. Наивные догадки и наивные понятия за­меняются исправленными догадками (тео­ремами) и понятиями (рожденными дока­зательством или теоретическими), выра­стающими из метода доказательств и опро­вержений. И как теоретические идеи и понятия вы­тесняют наивные идеи и понятия, так и теоретический язык вытесняет наивный[158].

Омега. В конце концов от наивной, случайной, чисто номинальной классификации мы придем к окончательной, истинной, реальной классификации, к совершенному языку[159].

в) Пересмотр логических и эвристических опровержений

Пи. Позвольте снова обратиться к некоторым выводам, получившимся в связи с дедуктивным угадыванием. Прежде всего возьмем проблему выбора между эвристиче­скими и логическими контрапримерами, вставшую в ди­скуссии между Альфой и Тетой.

Мое изложение, я думаю, показало, что даже так назы­ваемые логические контрапримеры были эвристическими. В первоначальном понимании толкования нет несовмест­ности между

а) все многогранники будут эйлеровыми и

б) картинная рама неэйлерова.

Если мы будем придерживаться молчаливых семантиче­ских правил нашего первоначального языка, то наши контрапримеры не будут контрапримерами. Они превра­тились в логические контрапримеры только от изменения правил языка при расширении понятий.

Гамма. Вы подразумеваете, что все интересные оп­ровержения будут эвристическими?

Пи. Совершенно верно. Вы не можете поместить от­дельно, с одной стороны, опровержения и доказательства, а с другой изменения в концептуальной, таксономической и лингвистической системе. Обычно при появлении «контрапримера» вы можете выбирать: или вы отказываетесь заниматься им, так как на вашем данном языке L1 он совсем не контрапример, или вы согласитесь изменить ваш язык при помощи расширения понятия и принять этот контрапример на вашем новом языке L2.

Дзета …и объяснить его на L3!

Пи. В соответствии с традиционной, не меняющейся рациональностью вы должны сделать первый выбор. Нау­ка учит нас выбирать второй.

Гамма. Иначе мы можем иметь два утверждения, которые совместны на L1, но мы переключаемся на L2, где они несовместны. Или мы можем иметь два утверж­дения, несовместные на L1, но мы переключаемся на L2, где они совместны. По мере роста знания меняются языки. «Каждый творческий период является одновременно периодом изменения языка»[160]. Рост знания нельзя промоде­лировать на любом заданном языке.

Пи. Это верно. Лингвистика занимается динамикой языка, а логика только его статикой.

г) Противоположность между теоретическим и наивным расширением понятий, между непрерывным и критическим ростом

Гамма. Вы обещали вернуться к вопросу, может или нет дедуктивное угадывание дать непрерывное изображе­ние роста знания.

Пи. Позвольте мне сначала очертить некоторые из многочисленных исторических форм, которые может принять эта эвристическая картина.

Первое основное изображение получается, когда наивное расширение понятий намного обгоняет тео­рию и производит большой хаос контрапримеров: наши наивные понятия ослабляются, но теоретические понятия не заменяют их. В этом случае дедуктивное угадывание может — постепенно — справиться с залежами контрапри­меров. Это будет, если хотите, непрерывное «обобщающее» изображение. Но не забывайте, что оно начинает с опро­вержений, что его непрерывность представляет постепен­ное объяснение растущей теории эвристических опровер­жений ее первой версии.

Гамма. Или «непрерывный» рост только указывает, что опровержения далеко впереди!

Пи. Это верно. Но может случиться, что каждое от­дельное опровержение, или распространение наивных по­нятий, непосредственно влечет за собой распрост­ранение теории (и теоретических понятий), которые объ­ясняют контрапример; тогда «непрерывность» уступает место возбуждающему чередованию опровержений, расши­ряющих понятия, и еще более мощных теорий, наивных расширений понятий и объяснительных теоре­тических расширений понятий.

Сигма. Две случайные исторические вариации на ту же самую эвристическую тему!

Пи. Ну, в действительности между ними не так уже много различия. В них обоих сила теории лежит в способности объяснить опровержения в процессе роста. Но есть еще второе основное изображение дедуктивного угадывания.

Сигма. Еще другая случайная вариация?

Пи. Да, если хотите. Однако в этой вариации растущая теория не только объясняет, но и производит ее опровержения.

Сигма. Что?

Пи. В этом случае теоретический рост обгоняет — и, конечно, исключает — наивное расширение понятий. На­пример, кто-нибудь начинает, скажем, с теоремы Коши без единого контрапримера на горизонте. Затем испытывают эту теорему, преобразуя многогранник всеми возможными способами: разрезая пополам, отрезая пирамидальные уг­лы, сгибая, растягивая, раздувая… Некоторые из этих идей-испытаний приведут к идеям-доказательствам[161] (если мы получим результат, о котором уже было известно, что он верен, и затем: повернем назад, т. е. будем следовать папповой картине анализа-синтеза), но некоторые — вроде «испытания двойным склеиванием» Дзеты — приведут нас не назад к чему-либо уже известному, но к действительной новости, к какому-нибудь эвристическому опровержению испытываемого предложения — не при помощи расширения наивного понятия, а путем рас­ширения теоретической системы. Такое оп­ровержение само себя объясняет…

Йота. Как в диалектике! Испытания превращаются в доказательства, контрапримеры становятся примерами по самому методу их построения…

Пи. Почему диалектика? Испытания одного предложе­ния превращаются в доказательство другого более глу­бокого предложения, контрапримеры первого в примеры второго. Зачем смещение называть диалектикой? Но поз­вольте вернуться к моей точке зрения: я не думаю, что мою вторую основную картину дедуктивного угадывания можно рассматривать — как хотел бы Альфа — как непре­рывный рост знания.

Альфа. Конечно, так можно. Сравните наш метод с идеей Омеги о замене одной идеи доказательства другой, радикально отличной, более глубокой. Оба метода увеличи­вают содержание, но в то время как в методе Омеги опера­ции доказательства, применимые в узкой области, заме­няются операциями, применимыми в более широкой области, или более радикально, все доказательство заме­няется другим, применимым в более широкой области, — дедуктивное угадывание расширяет данное доказатель­ство добавлением операций, расширяющих его приложи­мость. Разве это не непрерывность?

Сигма. Это верно! Из данной теоремы мы выводим цепь еще более широких теорем! Из частного случая все более и более общие случаи! Обобщение путем дедук­ции[162]!

Пи. Но насытившись контрапримерами, вы когда-то признали, что любое увеличение содержания, любое более глубокое доказательство впереди себя имеет или порождает эвристические опровержения предшествующих более бедных теорем…

Альфа. Тета распространял понятие «контрапример», чтобы покрыть эвристические контрапримеры. Вы теперь распространяете его, чтобы покрыть эвристические контра­примеры, которые никогда реально не существуют. Вы считаете, что ваша «вторая картина» полна контраприме­рами и основана на распространении понятия контрапримера на контрапримеры с нулевой продолжительностью жизни, открытие которых совпадает с их объяснением! Но почему всякая интеллектуальная активность, всякая борь­ба за увеличение содержания в объединенной теоретиче­ской системе должна быть «критической»? Ваша догмати­ческая «критическая позиция» затемняет исход!

Учитель. Исход спора между вами и Пи безусловно темен, потому что ваш «непрерывный рост» и «критиче­ский рост» Пи вполне совместимы. Я более интересуюсь ограничениями, если такие имеются, дедуктивного угадывании или «непрерывного критицизма».

д) Пределы увеличения содержания. Теоретические и наивные опровержения

Пи. Я думаю, что рано или поздно «непрерывный» рост обязательно зайдет в тупик, достигнет точки насыще­ния теории.

Гамма. Но, конечно, я всегда могу расширить неко­торое понятие!

Пи. Конечно. Наивное расширение понятий может продолжаться, но теоретическое расширение имеет пределы. Опровержения при помощи наивного расшире­ния понятий — это только поводы, побуждающие идти вперед при помощи теоретического расширения понятий. Имеются два сорта опровержений. На первый сорт мы наталкиваемся вследствие совпадения, или счастья, или произвольного расширения какого-нибудь понятия. Они вроде чудес, их «аномальное» поведение необъяснимо, мы принимаем их как контрапримеры bona fide (добросовестно (лат).) только потому, что привыкли принимать расширяющий понятие критицизм. Я буду называть их наивными контрапри­мерами или причудами. Далее существуют теоретиче­ские контрапримеры: они или производятся пер­воначально от расширения доказательств, или в других случаях являются причудами, которые получаются от рас­ширенных доказательств, объясняются ими и поэтому по­вышаются до статуса теоретических контрапримеров. На причуды надо смотреть с большим подозрением: они могут быть не подлинными контрапримерами, а примерами из совершенно другой теории, если не простыми ошибками.

Сигма. Но что мы должны делать, когда застрянем? Когда не сможем превратить наши наивные контрапримеры в теоретические, расширяя наше первоначальное дока­зательство?

Пи. Мы можем снова и снова пробовать, не содержит ли наша теория какой-нибудь скрытой способности роста. Иногда, однако, могут иметься хорошие причины бросить дело. Например, как правильно указал Тета, если наше де­дуктивное угадывание начинает с вершины, то мы, конеч­но, не можем ожидать, что оно когда-нибудь может объяс­нить нам лишенный вершин цилиндр.

Альфа. Значит, все-таки цилиндр был не монстром, а причудой!

Тета. Но с причудами нужно быть осторожным! Они являются действительными опровержениями: их нельзя подогнать под образец непрерывных «обобщений» и они могут действительно заставить нас революционизи­ровать нашу теоретическую систему[163]…

Омега. Хорошо! Для отдельной цели дедуктивного угадывания можно получить точку относитель­ного насыщения — но тогда кто-нибудь найдет рево­люционную, новую, более глубокую идею доказательства, которая имеет большую возможность объяснить. В итоге все-таки попадаешь на окончательное доказательст­во — без пределов, без точки насыщения, без причуд для его опровержения!

Пи. Что? Единая объединенная теория для объясне­ния всех явлений вселенной? Никогда! Рано или поздно мы всегда приблизимся к чему-то вроде абсолютной точки насыщения.

Гамма. Мне по настоящему безразлично, придем мы к этому или нет. Если контрапример может быть объяснен дешевым, тривиальным расширением доказательства, то я стал бы рассматривать его уже как «причуду». Повторяю: я действительно не вижу никакого особого смысла в таком обобщении «многогранника», чтобы оно включило многогранник с полостями: это не один много­гранник, но класс многогранников. Я также хотел бы за­быть о «многосвязных гранях» — почему бы не провести недостающие диагонали? Что касается обобщения, которое включит тетраэдры-близнецы, то я схватился бы за ору­жие: это годится лишь, чтобы изготовлять сложные пре­тенциозные формулы для ничего.

Ро. Наконец-то вы снова открыли мой метод исправ­ления монстров[164]! Он освобождает вас от узкого обобще­ния. Омега не должен был называть содержание «глуби­ной» — не всякое увеличение содержания будет увеличением глубины: подумайте о фор­мулах (6) и (7)[165] .

Альфа. Значит, в моем ряду вы остановились на (5)?

Гамма. Да;(6) и (7) не рост, а вырождение! Вместо того чтобы идти к (6) и (7), я лучше нашел бы и объяс­нил какой-нибудь возбуждающий новый контрапример[166].

Альфа. По-видимому, вы все-таки правы. Но кто же решит, где остановиться? Глубина — дело только вкуса.

Гамма. А почему бы не иметь математических кри­тиков наподобие литературных для развития математиче­ского вкуса общественной критикой? Мы даже могли бы задержать волну претенциозных тривиальностей в матема­тической литературе[167].

Сигма. Если мы остановимся на (5) и превратим тео­рию многогранников в теорию триангулированных сфер с ручками, то как вы сможете в случае надобности спра­виться с тривиальными аномалиями, вроде объясненных в (6) и (7)?

Мю. Детская игра!

Тета. Правильно. Тогда мы остановимся на минуту на (5). Но можем ли мы остановиться? Расширение понятий может опровергнуть (5)! Мы можем игно­рировать расширение понятия, если оно дает контрапри­мер, обнаруживающий бедность содержания нашей теоремы. Но если расширение дает контрапример, который ясно показывает ее ложность, то как тогда? Мы можем отка­заться от применения наших увеличивающих содержание Правила 4 или Правила 5 для объяснения причуды, но нам придется применить наше сохраняющее содержа­ние Правило 2 для устранения опровержения при по­мощи причуды.

Гамма. Вот это так! Мы можем отбросить «дешевые» обобщения, но вряд ли можем отбрасывать «дешевые» опровержения.

Сигма. Почему бы не построить устраняющее мон­стры определение «многогранника», добавив новое усло­вие для каждой причуды?

Тета. В обоих случаях снова вернется наш старый кошмар, порочная бесконечность.

Альфа. Пока вы увеличиваете содержание, вы разви­ваете идеи, делаете математику; после этого вы выясня­ете понятия, вы делаете лингвистику. Почему не остано­виться совсем, когда перестаешь увеличивать содержа­ние? Зачем попадаться в ловушку порочных бесконечно­стей?

Мю. Не надо опять сталкивать математику с лингви­стикой! Наука никогда не выигрывает от таких диспутов.

Гамма. Слово «никогда» скоро обратится в «скоро». Я целиком за возобновление нашей старой дискуссии.

Мю. Но мы уже кончили тупиком. Или кто-нибудь мо­жет сказать нам что-нибудь новое?

Каппа. Я думаю, что могу.

9. Как критика может математическую истину превратить в логическую

а) Бесконечное расширение понятий уничтожает смысл и истину

Каппа. Альфа уже сказал, что наш «старый» метод приводит к порочной бесконечности[168] . Гамма и Ламбда от­ветили надеждой, что поток опровержений может иссяк­нуть[169]; но теперь, когда мы понимаем механизм успеха опровержений — расширение понятий,— мы знаем, что их надежда была тщетной. Для всякого предложения все­гда найдется некоторое достаточно узкое толкование его терминов, которое окажется истинным, и некоторое доста­точно широкое, которое окажется ложным. Какое толкова­ние предполагается, и какое нет, зависит, конечно, от на­ших намерений. Первое толкование можно было бы наз­вать догматическим, подтвердительным ил и оправдательным толкованием, а второе скеп­тическим, критическим или опровергатель­ным. Альфа назвал первое конвенционалистской страта­гемой[170], но теперь мы видим, что второе будет таким же. Вы все осмеяли догматическое толкование Дельтой наив­ной догадки[171], а затем догматическое толкование Альфой теоремы[172] . Но расширение понятий опровергает всякое утверждение и вообще не оставит истинного утвержде­ния.

Гамма. Постойте. Правда, мы расширили понятие «многогранник», затем разорвали его и отбросили; как указал Пи, наивное понятие «многогранник» уже не фигу­рирует больше в теореме.

Каппа. Но тогда вы начнете расширять термин в тео­реме — теоретический термин, не правда ли? Вы сами ре­шили расширить «односвязную грань» так, чтобы включить круг в боковую поверхность цилиндра[173]. Вы подра­зумевали, что интеллектуальная честность требует подста­вить шею, добиться почетного статуса опровергаемости, т. е. сделать возможным толкование опровергателя. Но при наличии расширения понятий опровергаемость озна­чает опровержение. Таким образом, вы скользите по бесконечному склону, опровергая каждую теорему и заме­няя ее более «строгой» — такой, ложность которой еще не выявлена. Но вы никогда не выйдете из ложно­сти.

Сигма. А что, если мы остановимся на некотором пун­кте, примем оправдательные толкования и не будем тро­гаться дальше от истины или от той частной лингвистиче­ской формы, в которой была выражена истина?

Каппа. Тогда вам придется отражать контрапримеры, расширяющие понятия, вместе с устраняющими мон­стры определениями. Таким образом, вы будете скользить по другому бесконечному склону: вы будете принуждены принимать каждую «особую лингвистическую форму» ва­шей истинной теоремы, которая не будет достаточно то­чной, и вы будете принуждены включать в нее все более и более «строгие» определения, выраженные в терминах, неясность которых еще не разоблачена. Но вы никогда не выйдете из неясности.

Тета (в сторону). Что же плохо в эвристике, где неясность является ценой, которую мы платим за рост?

Альфа. Я сказал вам: точные понятия и непоколеби­мые истины живут только в мысли, но не в языке!

Гамма. Позвольте мне сделать вам вызов, Каппа. Возьмите теорему, как она стояла после того как мы учли цилиндр: «Для всех простых объектов с односвязными гранями, у которых ребра оканчиваются в вершинах, V—Е+F = 2». Как вы опровергнете это методом расши­рения понятий?

Каппа. Прежде всего я вернусь к определяющим тер­минам и произнесу предложение полностью. Затем я решу, какие понятия надо расширить. Например, «простой» сто­ит вместо «могущий быть растянутым в плоскости после отнятия одной грани». Я растяну термин «растягивание». Возьмите уже обсужденные тетраэдры-близнецы, имеющие общее ребро (рис. 6,а). Этот многогранник будет простым, его грани—односвязными, но V—Е+F = 3. Итак, наша теорема неверна.

Гамма. Но эти близнецы-тетраэдры не будут про­стым многогранником!

Каппа. Конечно, будут простым. Отнимая любую грань, я могу растянуть его на плоскости. Мне придется только быть осторожным, когда я подойду к критическому ребру, чтобы ничего не разорвать, открывая по этому ребру второй тетраэдр.

Рис. 24

Гамма. Но это же не растягивание! Вы режете — или расщепляете — ребро на два ребра. Вы, конечно, не можете поместить одну точку в двух точках: растя­гивание является дважды непрерывным од­нозначным отображением.

Каппа. Определение 9? Боюсь, что это узкое, догматическое толкование «растягивания» не удовлетво­рит моему здравому смыслу. Например, я вполне могу в во­ображении растянуть квадрат (рис. 24,а) в два вложен­ных друг в друга квадрата, если растяну его контурную линию (рис. 24,6). Назовете ли вы это растягивание раз­резом или расщеплением только потому, что оно не пред­ставляет «дважды непрерывного однозначного отображе­ния». Между прочим, я удивляюсь, почему вы не опреде­лили растягивание как преобразование, которое оставляет V, Е и F неизменными, и покончили бы с этим?

Гамма. Верно, вы опять выиграли. Я должен или со­гласиться с вашим опровергательным толкованием «растя­гивания» и расширить мое доказательство, или найти бо­лее глубокое, или включить лемму, или ввести определе­ние, устраняющее монстры. Однако в каждом из этих слу­чаев я всегда буду делать более и более ясными мои опре­деляющие термины. Почему я не должен прийти к такой точке, для которой значение терминов будет настолько кристально ясным, что может быть только одно-единствен­ное толкование, как в случае с 2 + 2=4? Здесь нет ничего эластичного в смысле этих терминов и ничего опровержи­мого в истине этого определения, которое вечно сияет в естественном свете разума.

Каппа. Мутный свет!

Гамма. Расширьте, если вы можете.

Каппа. Но это же детская игра! В некоторых случаях два и два составляют пять. Предположим, что просим при­слать две вещи, из которых каждая весит два фунта; они были присланы в ящике, весящем один фунт; тогда в этой упаковке два фунта и два фунта составляют пять фунтов!

Гамма. Но вы получаете пять фунтов, складывая три груза, 2 и 2 и 1!

Каппа. Верно, наша операция «2 и 2 составляют 5» не представляет сложения в первоначальном смысле этого слова. Но простым расширением смысла сложения мы можем сделать этот результат истинным. Наивное сложение представляет очень частный случай упаковки, когда вес покрывающего материала равен нулю. Нам нужно включить эту лемму в догадку в качестве условия: наша ис­правленная догадка будет: «2+2 = 4 для «невесомого» сло­жения»[174]. Вся история алгебры представляет ряд таких расширений понятий и доказательств.

Гамма. Я думаю, что вы «растягиваете» слишком да­леко. В следующий раз вы истолкуете «плюс» как «косой крест» и будете рассматривать это как опровержение! Или вы истолкуете «все» как «не» в положении: все многогран­ники суть многогранники»! Вы расширяете понятие рас­ширения понятий! Мы должны отграничить опроверже­ние при помощи рационального расширения от «опровержения» при помощи иррационального рас­ширения. Мы не можем позволить вам расширить лю­бой термин так, как вы этого хотите.

Мы должны закрепить понятие контрапримера в кри­стально ясных терминах!

Дельта. Даже Гамма обратился в устранителя мон­стров: теперь для опровержения расширением понятий он хочет получить определение, устраняющее монстры. Разумность в конце концов зависит от неэластических, точных понятий[175] .

Каппа. Но таких понятий не существует! Почему не принять, что наша способность уточнять смысл наших выражений ничтожна и поэтому наша способность доказывать тоже ничтожна? Если вы хотите, чтобы математика имела смысл, то вы должны отказаться от достоверности. Если вы хотите достоверности, избавьтесь от смысла. Вы не можете иметь и то и другое. Тарабарщина безо­пасна от опровержений, имеющие смысл предложения могут быть опровергнуты расширением понятий.

Гамма. Тогда ваши последние утверждения тоже могут быть опровергнуты — и вы знаете это. «Скептики — это не секта людей, убежденных в том, что они говорят, это — секта лжецов»[176].

Каппа. Ругательства — последнее прибежище ра­зума!

б) Смягченное расширение понятий может превратить математическую истину в логическую

Тета. Я думаю, что Гамма прав относительно необходи­мости проведения раздельной линии между рациональным и иррациональным расширением понятий. Действительно, расширение понятий зашло слишком далеко и из скромной рациональной деятельности превратилось в радикальную и иррациональную.

Первоначально критика сосредоточивалась исключи­тельно на небольшом расширении одного частного понятия. Оно должно было быть небольшим, чтобы мы не могли его заметить; если бы его действительная — расширяющая — природа была уви­дена, то оно могло не быть принятым как законная крити­ка. Оно сосредоточивается на одном частном поня­тии, как в случае наших несофистических универсальных предложений «Все А суть В». В таком случае критик хочет найти слегка расширенное А (в нашем случае мно­гогранник), которое не будет В (в нашем случае эйлеров).

Но Каппа заострил это в двух направлениях. Во-пер­вых, чтобы подвергнуть расширяющей понятие критике более чем одну составную часть предложения, нахо­дящегося под ударом. Во-вторых, превратить расширение понятий из тайной и даже скромной деятельности в открытое деформирование понятия вроде прев­ращения «все» в «не». Здесь в качестве опровержения принимается любой имеющий смысл перевод терминов атакуемого предложения, который делает теорему ложной. Тогда я сказал бы, что если предложение не может быть опровергнуто в отношении своих составных частей: а, b,.., то оно будет логически истинным для этих составных частей[177]. Такое предложение представляет конечный результат длинного критико-спекулятивного процесса, в течение которого смы­словой груз некоторых терминов полностью перенесен на остальные термины и на форму теоремы.

Теперь все, что говорит Каппа, сводится к тому, что не существует предложений, логически истинных для всех их составных частей. Но могут быть предложения, логиче­ски истинные по отношению к некоторым составным частям, так что поток опровержений может быть откры­тым снова, если будут добавлены новые составные части, могущие быть расширенными. Если мы доведем дело до конца, то кончим иррационализмом,— но мы в этом не нуждаемся. Теперь, где же должны мы провести гранич­ную линию? Мы можем допустить расширение понятий только для особо выделенной подгруппы составных частей, которые станут первыми мишенями для критики. Логиче­ская истинность не будет зависеть от их значения.

Сигма. Таким образом, в конце концов мы приняли пункты Каппы: мы сделали истину не зависящей от зна­чения по крайней мере некоторых из терминов!

Тета. Это верно. Но если мы хотим разбить скепти­цизм Каппы и избегнуть его порочных бесконечностей, то мы непременно должны остановить расширение понятий в той точке, где оно перестает быть орудием роста и ста­новится орудием разрушения: может быть, нам придется определить, какими будут термины, значение которых мо­жет быть расширено только за счет уничтожения основных принципов рациональности[178].

Каппа. Можем ли мы расширять понятия в вашей теории критической рациональности? Или будет ли это очевидно истинным, формулированным в не допускающих расширения точных терминах, которые не нуждаются в определении? Не кончится ли ваша теория критицизма «обращением к суду»? Можно ли критиковать все, кроме вашей теории критицизма, вашей «метатеории»[179] ?

Омега (к Эпсилону). Мне нравится этот отход от истины к рациональности. Чьей рациональности? Я чувствую конвенционалистскую инфильтрацию.

Бета. О чем вы говорите? Я понимаю «мягкий обра­зец» Теты расширения понятий. Я также понимаю, что расширение понятий может атаковать более чем один тер­мин: мы видели это, когда Каппа расширял «расширение» или когда Гамма расширял «все»…

Сигма. Но Гамма, конечно, расширял «односвязные»!

Бета. Ну нет. «Односвязные» — это сокращение — он расширил только термин «все», который попался среди определяющих слов[180] .

Тета. Вернемся к делу. Вы чувствуете себя несчаст­ными из-за «открытого» радикального расширения поня­тий?

Бета. Да. Никто не захочет принять эту последнюю выпущенную марку за настоящее опровержение! Я хоро­шо вижу, что мягкая расширяющая понятия тенденция эвристического критицизма, раскрытая Пи, представляет наиболее важный двигатель математического роста. Но математики никогда не примут эту последнюю дикорасту­щую форму опровержения!

Учитель. Вы неправы, Бета. Они приняли ее и их принятие было поворотным пунктом в истории мате­матики. Эта революция в математическом критицизме изменила понятие о матема­тической истине, изменила стандарты ма­тематического доказательства, изменила характер математического роста[181]. Но те­перь закроем на данный момент нашу дискуссию; об этой новой стадии мы поговорим в другое время.

Сигма. Но ведь ничего не установлено. Мы не можем остановиться теперь.

Учитель. Сочувствую вам. Эта последняя стадия даст важные источники пищи для нашей дискуссии[182]. Но научное исследование «начинается и кончается проб­лемами»[183]. (Покидает классную комнату).

Бета. Но вначале у меня не было проблем! А теперь у меня нет ничего, кроме проблем!

Литература

Abel N. Н. (1826). Письмо к Ганстину, в «Oeuvres». Sylow, Lie (Eds.), Christiania, vol. II, 1881, 263—265.

Aetius (ок. 150). Placita.

Alexandrov A. D. (1956). Введение к Aleksandrov, Kholmogorov, Lavrentiev (eds). Mathematics, its content, methods and mea­ning. Moscow; английский перевод S. H. Goura.— Am. Math. Soc., Rhode Island, 1962.

Ambrose A. (1959). Proof and the theorem, proved.—Mind, N. S., 67, 435-445.

Arber A. (1954). The mind and the eye. Cambridge.

Arnauld A. (1724). L'art de penser. Paris.

Вa1tzer R. (1860—62). Die Elemente der Mathematik I—II. Leipzig. Bartley W. W. (1962). Retreat to commitment. N. Y.

Becker J. C. (1869). Ueber Polyeder. Z. Math, und Physik, 14, 65-76.

Becker J. C. (1869a). Nachtrag zu dem Aufsatze iiber Polyeder.— Z. Math, und Physik., 14, 337—433.

Becker J. C. (1874). Neuer Beweis und Erweiterung eines Fundamentalsatzes uber Polyederflachen.— Z. Math, und Physik, 19, 459—460.

Bell E. T. (1945). The Development of mathematics, 2nd ed. N. Y.

Berard J. B. (1818—19). Sur le nombre des racines imaginaries des equations; en reponse aux articles de MM. Tederat et Servois.— Ann. de math, purcs et appl., 9, 345—372.

Bernays P. (1947). Review of Polya's «How to solve it».—Dialectica, 1, 178—188.

Bolzano B. (1837). Wissenschaftslehre. Versuch einer ausfuhrlichen und gro'ssenteils neuen Darstellung der Logik mit steter Riicksicht auf deren bisherige Bearbeiter. Sulzbach.

Braithwaite R. B. (1953). Scientific explanation. Cambridge.

Brouwer L. E. J. (1952). Historical background, principles and methods of intuitionism.—South African J. Sci., 49 (1952—53), 139-146.

Carnap R. (1937). The logical syntax of language. N. Y. London (просмотренный перевод «Logische Syntax der Sprache». Vien­na, 1934).

Cauchy A. L. (1811). Recherches sur les polyedres.—J. de 1'Ecole Polytechnique, 1813, 9, 68—86. (Прочитано в февр. 1811 г.)

Cauchy A. L. (1812). Sur les polygones et les polyedres.—J. de 1'Ecole Polytechnique, 1813, 9, 87—98. (Прочитано в январе 1812 г.)

Cauchy A. L. (1821). Cours d'Analyse. Paris.

Cayley A. (1859). On Poinsot's four new regular solids.— The Lon­don, Edinburgh and Dublin Philos. Mag. and J. Sci., 4th ser., 17, 123—128.

Cayley A. (1861). On the partitions of a close.—The London, Edinburgh and Dublin Philos, Mag. and J. Sci., 4th ser., 21, 424—428.

Church A. (1956). Introduction to mathematical logic. I. Princeton.

Clairaut A. C. (1741). Elements de Geometrie. Paris.

Copi I. M. (1949). Modern logic and the synthetic a priori.— J. Philos., 46, 243—245.

Copi I. M. (1950). Goedel and the synthetic a priori: a rejoin­der.- J. Philos., 47, 633-63C.

Crelle A. L. (1826—27). Lehrbuch der Elemente der Geometrie. Berlin, I—II.

Curry H. B. (1951). Outlines of a formalist philosophy of mathe­matics. Amsterdam.

Darboux C. (1874). Письмо к Houel, цитируется у F. Rostand: Souci d'exactitude et scrupules des mathematiciens.— Paris, 1960, 11.

Darboux С. (1874a). Письмо к Houel, цитируется у F. Rostand: Souci d'exactitude et scrupules des mathematiciens. Paris, 1960, 194.

Darboux C. (1883). Письмо к Houel, цитируется у F. Rostand: Souci d'exactitude et scrupules des mathematiciens. Paris, 1960, 261.

Denjoy A. (1919). L'orientation actuelle des mathematiques.—Re­vue du mois, 20, 19—28.

Descartes R. (1628). Regulae ad Directionem Ingenii. Цитиру­ется по переводу Haldane — Ross.

Descartes R. (ок. 1639). De solidorum elementis, впервые опуб­ликовано Foucher de Careil: Oeuvres inedites de Descartes, II. Paris, 1860, 214—234. Значительно исправленный текст, см. Adam — Tannery. Oeuvres de Descartes, vol. X. Paris, 1908, 257-278.

Dieudonne J. (1939). Les methodes axiomatiques modernes et les fondements des mathematiques.— Rev. sci., 77, 225—231.

Diogenes Laertius (ок. 200). Жизнеописания греческих фи­лософов.

Einstein A. (1953). Письмо к P. A. Schilpp, опубликовано в Schilpp: The Abdication of Philosophy, Kant Studien, 51, 1959—60, 490—91

Euler L. (1750). Elementa Doctrinae Solidorum. Novi commenta-rii academiae scientiarum Petropolitanae (1752—1753), 1758, 4, 109—140. (Прочитано в ноябре 1750 г.)

Euler L. (1751). Demonstratio nonnullarum insignium proprietatum quibus solida hedris planis inclusa sunt praedita, Novi commen-tarii academiae scientiarum Petropolitanae (1752—1753), 1758, 4, 140—160. (Прочитано в сентябре 1751 г.).

Euler L. (1753). Specimen de usu observationum in mathesi pura. Novi commentarii academiae scientiarum Petropolitanae, (1756— 57), 1761, 6, 185—230. Издательское резюме, ibid., 19—21.

Eves and Newsоm (1958). An introduction to the foundations and fundamental concepts of mathematics. N. Y.

Felix. (1957). L'aspect moderne des mathematiques. Paris.

Forder H. G. (1927). The foundations of euclidean geometry. Cam­bridge.

Frechet M. (1928). Les espaces abstraits. Paris.

Frechet M. (1938). L'analyse generale et la question de fonde­ments. В книге Gonseth (изд.). Les Entretien de Zurich, 1941.

Frege C. (1893). Grundgesetze der Arithmetik, I. Jena.

Gamow С. (1953). One, two, three… infinity. N. Y.

Goldschmidt R. (1933). Some aspects of evolution.— Science, 78, 539-547.

Grunert J. A. (1827). Einfacher Beweis der von Gauchy und Eu-ler gefundeaen Satze von Figurennetzen und Polyedern.— J. die reine und angew. Math., 2, стр. 367.

Hardy G. H. (1928). Mathematical proof.—Mind. N. S., 38, 1—25,

Haussner R. (ed.) (1906). Abhandlungen iiber die regelmassigen Sternkorper.— Ostwald's Klassiker der Wissenschaften, N 151. Leipzig.

Heath Th. L. (1925). The thirteen books of Euclid's elements, вто­рое издание. (Первое издание появилось в 1908 г.).

Hempel С. G. (1945). Studies in the logic of confirmation, I—II.— Mind, N. S., 54, 1-26, 97-121.

Hermite C. (1893). Lettre a Stieltjes, 20 mai 1893, Correspondence d'Hermite et de Stieltjes, Publiee par les soins de B. Baillaud et H. Bourget, I—II. Paris, 1905, vol. II, 317—319.

Hessel F. Ch. (1832). Nachtrag zu dem Euler'schen Lehrsatze von Polyedern.— J. die reine und angew. Math. 8, 13—20.

Hetting A. (1939). Les fondements des mathematiques du point de vue intuitioniste. Appendix to F. Gonseth: Philosophic mat-hematique. Paris.

Hey ting A. (1956). Intuitionism. An introduction. Amsterdam.

Hilbert D., Cohn-Vossen S. (1956). Geometry and imaginati­on. N. Y. Оригинальное немецкое издание: Anschauliche Geo-metrie. Berlin, 1932.

Hobbes T. (1651). Leviathan, or the matter, form and power of a Commonwealth, Ecclesiastical and Civil. London.

Hobbes T. (1656). The questions concerning liberty, necessity and chance, clearly stated and debated between Dr. Bramhall, Bishop of Derry, and Thomas Hobbes of Malmesbury. London.

Holder O. (1924). Die mathematische Methode. Berlin.

Hoppe R. (1879). Erganzung des Eulerschen Satzes von den Po­lyedern.—Arch. Math, und Physik, 63, 100—103.

Husserl E. (1900). Logische Untersuchungen, I. Halle.

Jonquieres E. de (1890a). Note sur un point fondamental de la theorie des polyedres.— Comptes rendus des seances de L'Acade-mie des Sciences, 170, 110—115.

Jonquieres E. (1890b). Note sur le theoreme d'Euler dans la theorie des polyedres.— Comptes rendus des seances de ГАса-demie des Sciences, 110, 169—173.

Jordan C. (1866). Recherches sur les polyedres.—J. die reine und angew. Math., 57, 22—85.

Jordan C. (1866a). Resume de recherches sur la symetrie des po­lyedres non Euleriens.— J. die reine und angew. Math., 57, 86-91.

Kant I. (1781). Kritik der reinen Vernunft. Riga.

Kepler I. (1619). Harmonices mundi. Lincii.

Lakatos I. (1961). Essays in the Logic of mathematical discovery, Ph. D. Dissertation. Cambridge.

Lakatos I. (1962). Infinite Regress and the foundations of mathe­matics, Aristotelian society supplementary volume. 36, 155—184.

Landau E. (1930). Grundlagea der Analysis. Leipzig.

Lebesgue H. (1923). Notice sur la vie et les travaux de Camille Jordan. Перепечатано в H. Lebesgue: Notices d'Histoire des Mat­hematiques. Geneve, 1958, 40—65.

Lebesgue H. (1928). Lemons sur 1'integration. Paris. Второе, уве­личенное издание первоначального 1903 г.

Legendre (1794). Elements de geometric. Paris. Нумерация стра­ниц по изданию 1809 г.

Lhuilier S. A. J. (1812—1813). Memoire sur polyedrometrie: con-tenant une demonstration directe du Theoreme d'Euler sur les polyedres, et un examen des diverses exceptions auxquelles ce theoreme est assujetti.— (Extrait) par M. Gergonne.— Annal. math, pures et appl., 3, 169—191. Lhuilier S. A. J. (1812—1813a). Memoire sur les solides reguliers.— Ann. math, pures et appl., 3, 233—237.

Listing J. B. (1861). Der Census raumlicher Complexe.—Abhandl. Koniglichen Gesellschaft Wiss. Gatingen, 10, 97—182. (Прочита­но в декабре 1861 г.)

Matthiessen L. (1863). Ueber die scheinbaren Einschrankungen des Euler'schen Satzes von den Polyedern.— Z. Math, und Phy­sik, 8, 449—450.

Meister A. L. F. (1769—1770). Generalia de genesi figurarum planarum et inde pendentibus earum affectionibus, Novi Com-mentarii Societatis Regiae Scientiarum Gottingensis, 1771, 1, 144—180.

Moebius A. F. (1827). Der baryzentrische Calcul. Leipzig.

Moebius A. F. (1865). Ueber die Bestimmung des Inhaltes eines Polyeders.— Ber. Konigl. Sachs. Ges. d. Wiss., Math.-phys. Klasse, 17, 31—68.

Moore E. H. (1902). On the foundations of mathematics.—Science, 17 (1903), 401-416.

Munroe M. E. (1953). Introduction to Measure and Integration.Cambridge, Mass.

Neumann J., von (1947). The mathematician. В Heywood (ed.); The works of the mind. Chicago (Перепечатано в «Collected works», vol. I, 1961, 1—9).

Newton I. (1717). Optics, or, a treatise of the reflections, refrac­tions, inflections and colours of light, second Ed. London.

Olivier L. (1826). Bemerkungen iiber Figuren, die aus beliebigen von geraden Linien umschlossenen Figuren zusammengesetzt sind.— J. die reine und angew. Math., I, 1826, 227—231.

Pascal B. (1657—1658). Les Reflexions sur la Geometric en gene­ral (De 1'esprit geometrique et de 1'art de persuader).

Peanо C. (1894). Notations de logique mathematique. Turin.

Poincare H. (1893). Sur la generalisation d'un  theoreme d'Euler relatif aux polyedres.— Comptes rendus des seances de 1'Acade-mie des Sciences, 117, 144.

Poincare H. (1899). Complement а l’Analysis Situs. Rendiconti del Circolo Matematico di Palermo, 13, 285—343.

Poincare H. (1902). La Science et 1'Hypothese. Paris. Авторизо­ванный английский перевод В. Halsted: The foundations of science, 27—197. Lancaster, Pa, 1913.

Poincare H. (1905). La Valeur de la Science, Paris; авторизован­ный перевод G. В. Halsted: The foundations of science, 27—197. Lancaster, Pa, 1913.

Роinсare H. (1908). Science et Methode. Paris. Авторизованный английский перевод G. В. Halsted: foundations of science, 359— 546. Lancaster, Pa, 1913.

Poinsot L. (1809). Memoire sur les polygones et les polyedres.— «J. de 1'Ecole Polytechnique», 1810, 4, 16—48. (Прочитано в ию­ле 1809 г.)

Poinsot L. (1858). Note sur la theorie des polyedres.—Comptes rendus de 1'Academie des Sciences, 46, 65—79.

Po1уa G. (1945). How to solve it. Princeton.

Polуa G. (1954). Mathematics and plausible reasoning, I—II. London.

Polуa G. (1962a). Mathematical discovery, I. N. Y.

Polya G. (1962b). The teaching of mathematics and the biogene-tic law. «The scientist speculates» (ed. L. J. Good). London, 352—356.

Polya G., Szego G. (1925). Aufgaben und Lehrsatze aus der Analysis. Berlin.

Popper K. R. (1934). Logik der Forschung. Vienna (Английский перевод: The logic of scientific discovery. London, 1958).

Popper K. R. (1945). The open society and its enemies. London.

Popper K. R. (1947—1948). Logic without assumptions.—Aristo­telian Soc. Proc. 47, 251—292.

Popper K. R. (1952). The nature of philosophical problems and their roots in science.— Brit. J. Philos. Sci., 3, 124—156. Пере­печатано в 1963а.

Popper K. R. (1957). The poverty of Historicism. London.

Popper K. R. (1963a). Conjectures and refutations. London.

Popper K. R. (1963b). Science: problems, aims, responsibilites.— Federation Am. Soc. Exp. Biol. Federation Proc., 22, 961—972.

Quine W. V. O. (1951). Mathematical logic, пересмотренное из­дание. Cambridge, Mass. (1-е издание 1940).

Raschig L. (1891). Zum Eulerschen Theorem der Polyedrometrie. Festschrift des Gymnasium. Schneeberg.

Reichardt H. (1941). Losung der Aufgabe 274,—Jahresberichte Dtsch. Math. Vereinigung, 51, 23.

Riemann B. (1851). Grundlagen fur eine allgemeine Theorie der Functionen einer veranderlichen complexen Grosse, Inaugural dissertation. Gottingen.

Robinson R. (1936). Analysis in Greek Geometry.—Mind, 45, 464—73.

Robinson R. (1953). Plato's earlier dialectic. Oxford.

Rudin W. (1953). Principles of mathematical analysis. N. Y.

Russel B. (1901). Recent work in the philosophy of mathema­tics.— Int. Monthly, 3.

Russel B. (1903). Principles of mathematics. London.

Russel B. (1918). Mysticism and logic. London.

Saks S. (1933). Theorie de Fintegrale. Warsaw. Английский пе­ревод второго издания: Theory of the integral. Warsaw, 1937.

Schlafli L. (1852). Theorie der vielfachen Kontinuitat. Посмертно опубликовано в «Neue Denkschrifton der allgemeinen Schwei-zerischen Gesellschaft fur die gesamten, Naturwissenschaften», 38. Zurich, 1901.

Schroder E. (1892). Ueber dio Vielecke von gebrochener Seiton-zahl oder die Bedeutung der Stern-polygone in der Geometric.— Z. Math, und Physik., 7, 55—64.

Seidel Ph. L. (1847). Note iiber eine Eigenschaft der Reihen, weiche discontinuirliche Functionen darstellen. «Abhandl. Math.-Phys. Klasse der Kgl. Bayerischen Akademie Wiss., 5, 381—394.

Sextus Empiricus (ок. 190). Против логиков.

Somruerville D. M. Y. (1929). An introduction to the geometry of n-dimensions. London.

Steiner J. (1826). Leichter Beweis eines stereometrischen Satzes von Euler.— J. die reine und angew. Math., 1, 364—367.

Steinhaus H. (1960). Mathematical snapshots. N. Y., Revised and enlarged edition.

Steeinitz E. (1914—1931). Polyeder and Raumeinteilungen. В W. Fr. Meyer, H. Mohrmann (eds.): Encyklopadie der mathema-tischen Wissenschaften. Leipzig, Bd. Ill, AB. 12. Szabo A. (1958). Deiknymi als mathematischer Terminus fur «Beweisen».—Maia, N. S., 10, 1—26.

Szabo A. (I960). Anfange des euklidischen Axiomensystems.—Arch. History. Exact Sci., 1, 1960, 37—106.

Тarski A. (1930a). Uber einige fundamental Begriffe der Meta-mathematik.— Comptes rendus des seances de la Societe et des Lettres de Varsovie, 23, Cl. Ill, 22—29. На английском языке опубликовано в Tarski: Logic, semantics, metamathematics. Oxford, 1956, pp. 30—37.

Tarski A. (1930b). Fundamental Begriffe der Methodologie der deduktiven Wissenschaften, I.— Monatshefte Math, und Physik, 37, 361—404. На английском языке опубликовано в Tarski: Logic, semantics, metamathematics. Oxford, 1956, 60—109.

Tarski A. (1935). On the concept of logical consequence. Опуб­ликовано в Tarski: Logic, semantics, metamathematics. Oxford, 1956, 409—420. Доклад был прочитан в 1935.

Tarski A. (1941). Introduction to Logic and to the methodology of deductive sciences. N. Y. Second ed., 1946. Это частично из­мененный и расширенный перевод «On mathematical logic and deductive method» (польский оригинал опубликован в 1936, немецкий перевод в 1937).

Turquette А. (1950). Godel and the synthetic a priori,—J.Philos. 47, 125—129.

Waerden B. L., van der (1941). Topologie und Uniformisierung der Riemannsches Flachen.— Bericnte der Math. Phys. Klasse der Sachsischen Akademie der Wissenschaften. Leipzig, 93, 148—160.

Whitehead A.N., Russell B. (1910—1913). Principia mathe-matica, vol. I, 1910, vol. II; 1912; vol. Ill, 1913. Cambridge.

Wilder R. I. (1944). The nature of mathematical proof.— Am. Math. Monthly, 51, 309—323.

Zacharias M. (1914—1931). Elementargeometrie. В W. Fr. Mey­er, H. Mohrmann (eds.): Encyklopadie der mathematischen Wis­senschaften, III, AB, 9. Leipzig.

Примечания Г.Копылова, превратившего текст книги в файл

С тех пор, как вышла книга Лакатоса в переводе И.Веселовского, многое изменилось: фамилия Полья теперь переводится как Пойа, многие источники, указанные в списке литературы, переведены на русский язык (другие труды Лакатоса, Поппер, Тарский, Пуанкаре и пр.). Но я не стал ничего менять, кроме очевидных погрешностей перевода.

---

[1] См. Чёрч (Church) (1956), 1, стр. 76—77. Также у Пеано (1894), стр. 49 и у Уайтхеда — Рассела (1910—1913), 1, стр. 12. Это интегральная часть евклидовой программы, формулирован­ной Паскалем (1657—1658); ср. Лакатос (1962), стр. 158.

* Ситуационная логика — принадлежащий, по-видимому, Попперу малораспространенный термин, обозначающий логику про­дуктивную, логику математического творчества.— Прим. пер.

[2] Подробности и аналогичные ссылки см. в библиографиче­ском списке в конце статьи.

[3] Б. Рассел (В. Russel, 1901). Эта работа была перепечатана как 5-я глава труда Рассела (1918) под заглавием «Математика и метафизика». В издании «Пингвина» (1953) цитату можно найти на стр. 74. В предисловии к труду (1918) Рассел говорит об этой работе: «Тон этого очерка отчасти объясняется тем, что издатель просил меня сделать его „сколь возможно романтическим"».

[4] Согласно Тюркетту (Turquette), положения Геделя не имеют смысла (1950), стр. 129. Тюркетт спорит с Копи (Copi), который считает, что, поскольку эти положения являются «априорными истинами», но не аналитическими, то они опровергают аналитиче­скую теорию априорности (1949) и (1950). Никто из них не заме­чает, что особый статус положений Геделя с этой точки зрения состоит в том, что эти теоремы являются теоремами неформаль­ной содержательной математики и что в действительности они оба обсуждают статус неформальной математики в частном случае. Они также не замечают, что теории неформальной математики оп­ределенно являются догадками, которые с точки зрения догматиста вряд ли возможно разделить на догадки a priori и a posteriori.

[5] Polya (1945), в особенности стр. 102 и также (1954), (1962а); Bernays (1947), в особенности стр. 187.

[6] Popper (1934), затем (1945), в особенности стр. 90 в четвер­том издании (1962, стр. 97), а также (1957), стр. 147 и сл.

[7] Это можно иллюстрировать работами Тарского (1930а) и (1930b). В первой статье Тарский пользуется термином «дедуктив­ные науки» явно как стенографическим выражением для «фор­мализованных дедуктивных наук». Он говорит: «Формализованные дедуктивные дисциплины составляют поле исследований метама­тематики примерно в том же смысле, как пространственные сущ­ности составляют поле исследований для геометрии». Этой разумной формулировке придается занятный империалистический уклон во второй статье. «Дедуктивные дисциплины составляют предмет (subjectmatter) методологии дедуктивных наук примерно в таком же смысле, в каком пространственные сущности составляют пред­мет геометрии, а животные — зоологии. Естественно, не все де­дуктивные дисциплины представляются в форме, подходящей для объектов научного исследования. Неподходящими будут, напри­мер, такие, которые не опираются на определенный логический базис, не имеют точных правил вывода (inference) и в которых теоремы формулируются в обычных двусмысленных и неточных терминах разговорного языка — одним словом, те, которые не фор­мализованы. Метаматематические исследования, таким образом, сводятся к рассмотрению лишь формализованных дедуктивных дисциплин». Нововведением является то, что в первой формулиров­ке устанавливается, что предметом метаматематики являются фор­мализованные дедуктивные дисциплины, в то время как вторая говорит, что предмет метаматематики сводится к формализован­ным дедуктивным дисциплинам только по той причине, что не­формализованные дедуктивные дисциплины вообще не являются подходящим предметом научного исследования. Это предполага­ет, что предыстория формализованной дисциплины не может быть предметом научного исследования, в то время как, наоборот, предыстория зоологического вида вполне может быть предметом научной теории эволюции. Никто не будет сомневаться, что к не­которым проблемам, касающимся математической теории, можно подойти только после того, как они будут формализованы, совер­шенно так же, как некоторые проблемы относительно человече­ских существ (например, касающиеся их анатомии) могут быть изучаемы только после их смерти. Но на этом основании не мно­гие будут утверждать, что человеческие существа будут «пригодны для научного исследования», только когда они «представляются в мертвом виде», и что, следовательно, биологические исследова­ния сводятся к изучению мертвых человеческих существ, хотя я не был бы изумлен, если бы какой-нибудь энтузиаст — ученик Везалия в славные дни ранней анатомии, когда появились новые мощные методы диссекции, отождествил биологию с анализом мертвых тел.

В предисловии к работе (1941) Тарский подчеркивает свое отрицание возможности какой-нибудь методологии, отличной от формальных систем: «Курс методологии эмпирических паук… должен главным образом состоять из оценок и критик скромных попыток и безуспешных усилий». Причина заключается в том, что, поскольку Тарский определяет научную теорию «как систему подобранных утверждений, расположенных в соответствии с не­которыми правилами» (там же), то эмпирические науки не явля­ются науками.

[8] Одно из наиболее опасных заблуждений сторонников фор­малистской философии заключается в том, что (1) они стараются установить что-нибудь (вполне правильно) относительно формаль­ных систем; (2) затем сказать, что это применимо и к «матема­тике» — это будет опять правильно, если мы примем отождествле­ние математики с формальными системами; (3) наконец, со скры­тым изменением смысла, использовать термин «математика» в обычном смысле. Так, Куайн говорит (1951, стр. 87), что «это от­ражает характерную для математики ситуацию; математик натал­кивается на свое доказательство при помощи неуправляемой ин­туиции и „счастья", а затем другие математики могут проверить его „доказательство"». Но проверка обычного доказательства часто представляет очень деликатное предприятие, и, чтобы на­пасть на «ошибку», требуется столько же интуиции и счастья, сколько и для того, чтобы натолкнуться на доказательство; от­крытие «ошибок» в неформальных доказательствах иногда может потребовать десятилетий, если не столетий.

[9] Пуанкаре и Полья предлагают «основной биологический за­кон» Геккеля относительно онтогенеза, повторяющего филогенез, применять также и к умственному развитию, в частности, к ма­тематическому умственному развитию [Пуанкаре (1908), стр. 135 и Полья (1962b)]. Цитируем Пуанкаре: «Зоологи утверждают, что эмбриональное развитие животного повторяет всю историю его предков в течение геологического времени. По-видимому, то же происходит и в развитии ума… По этой причине история науки должна быть нашим первым руководителем».

[10] По поводу дискуссии относительно роли математики в догматико-скептическом споре см. мою работу (1962).

[11] Впервые замечено Эйлером (1750). Первоначальной его за­дачей было дать классификацию многогранников. На трудность этого было указано в заключении издателя: «В то время как в плоской геометрии многоугольники (figurae rectilineae) легко мо­гут быть классифицированы по числу сторон, которое, конечно, всегда будет равно числу углов, в стереометрии классификация многогранников (corpora hedris planis inclusa) представляет собой значительно более трудную задачу, так как только одно число граней недостаточно для этой цели». Ключом к полученному Эй­лером результату было как раз введение понятий вершины и ребра; он первый указал на то, что кроме числа граней число точек и линий на поверхности многогранника определяет его (топологический) характер. Интересно отметить, что, с одной сто­роны, он очень хотел подчеркнуть новизну его концептуальной основы и что ему пришлось изобрести термин «acies» (ребро) вместо старого «latus» (сторона), так как «latus» было понятием, относящимся к многоугольникам, тогда как ему нужно было вве­сти понятие, относящееся к многогранникам; с другой стороны, он все же удержал термин «angu1us sо1idus» (телесный угол) для подобных точке вершин. С недавнего времени стали считать, что приоритет в этом деле принадлежит Декарту. Основанием этого притязания является рукопись Декарта (ок. 1639), скопи­рованная с оригинала Лейбницем в Париже в 1675—1676 гг. и снова открытая и опубликованная Foucher de Careil в 1860 г. Од­нако приоритет Декарту отдать нельзя. Верно, что Декарт уста­навливает, что число плоских углов равно 2j+2a—4, где j обозначает у него число граней, а a — число телесных углов. Также верно то, что он устанавливает, что плоских углов вдвое больше, чем ребер (latera). Простое соединение двух этих положений, ко­нечно, даст формулу Эйлера. Но Декарт не видел надобности сде­лать это, так как он все же мыслил в терминах углов (плоских и телесных) и граней и не сделал сознательного революционного изменения, а именно: не ввел понятия нуль-мерных вершин, од­номерных ребер и двумерных граней в качестве необходимого и достаточного основания для полной топологической характе­ристики многогранников.

[12] Эйлер проверил свою догадку достаточно исчерпывающим образом. Он испытал ее на призмах, пирамидах и т. д. Он мог бы добавить, что существование только пяти правильных тел тоже является следствием его догадки. Другое подозреваемое следствие представляет недоказанное до сих пор предложение, что четырех цветов вполне достаточно для раскрашивания карты.

Фазы догадки и испытания в случае V—E+F=2 разо­браны Полья (1954), т. 1 (первые пять отделов третьей главы, стр. 35—41). Полья остановился здесь и не разобрал фазы дока­зательства, хотя, конечно, он указал на необходимость для эвристики «задач для доказательства». Наше рассуждение начи­нается там, где Polya останавливается.

[13] Так думал Эйлер в 1750 г. (стр. 119 и 124). Но позднее (1751) он предложил доказательство.

[14] Идея этого доказательства восходит к Коши (1811).

[15] Мнение Дельты, что это доказательство установило «теоре­му», вне всякого сомнения, разделялось многими математиками XIX в., например Crelle (Crelle, 1826—1827), т. II, стр. 668— 671, Маттисеп (Matthiesen, 1863), стр. 449, Жонкьер (Jonquieres, 1890а и 1890b). Стоит привести характерный пассаж: «После дока­зательства Коши стало абсолютно несомненным, что изящное соотношение V — Е + F = 2 применимо к многогранникам любога вида, как и установил Эйлер в 1752 г. В 1811 г. вся нерешительность дол­жна была исчезнуть» [Жонкьер (1890), стр. 111—112].

[16] Этот класс, по-видимому, очень передовой. Для Коши, Пуансо и многих других прекрасных математиков XIX в. эти вопросы не существовали.

[17] Мысленный эксперимент (deiknymi) был наиболее древним образом математического доказательства. Он преобладал в доевклидовой греческой математике [см. Шабо (A. Szabo, 1958)].

То, что в эвристическом порядке догадки (или теоремы) пред­шествуют доказательствам, было общим местом у древних мате­матиков. Это вытекает из эвристического предшествования «анализа» «синтезу» [см. прекрасный разбор у Робинсона (Robin­son, 1936)]. По Проклу — «необходимо сначала знать, что ищешь» [Хизс (Heath, 1925, т. 1, стр. 129)]. «Они говорили, что теорема представляет то, что предложено с намерением доказать это пред­ложение», — говорит Папп (там же, т. 1,10). Греки не думали мно­го о предложениях, на которые они случайно наталкивались по ходу дедукции, если только предварительно о них не догадыва­лись. Они называли поризмами — следствиями — те побоч­ные результаты, которые получались из доказательства тео­ремы или решения задачи, результаты которых они непосред­ственно не искали; эти поризмы появлялись в таком виде слу­чайно, без каких-нибудь добавочных трудов, и представляли, как говорит Прокл, нечто вроде плода, сбитого ветром (ermaion) или премии (kerdos) (Там же, стр. 278). В издательском послесловии к Эйлеру (1753) мы читаем, что арифметические теоремы «бывали открыты задолго до того, как их истинность была подтверждена строгим доказательством». Как Эйлер, так и издатель для этого процесса открытия употребляют новейший термин «индукция» вместо древнего «analysis». Эвристическое предшествование ре­зультата перед аргументацией или теоремы перед доказатель­ством глубоко укоренилось в математическом фольклоре. Приве­дем несколько вариаций на знакомую тему: говорят, что Хризипп написал Клеанфу: «Пришли только мне теоремы и тогда я найду доказательства» [Диоген Лаэрций (ок. 200), VII, 179], Говорят, что Гаусс жаловался: «Я уже давно имел мои результаты, но я еще не знаю, как мне к ним прийти» [см. Арбер (Аrber, 1954), стр. 77)] и Риман: «Если бы я только имел теоремы! Тогда я смог бы до­статочно легко найти доказательства» [См. Гёльдер (Holder, 1924), стр. 487]. Полья подчеркивает: «Вы должны угадать математиче­скую теорему, прежде чем вы ее докажете» [(1954), т. 1, стр. VI].

Термин «квази-эксперимент» взят из вышеупомянутого изда­тельского послесловия к Эйлеру (1753). Издатель пишет: «По­скольку мы должны отнести числа к области одного лишь чистого интеллекта, то нам трудно понять, каким образом наблюдения и квази-эксперименты могут быть полезными при исследо­вании природы чисел. Как я покажу здесь при помощи очень хороших доводов, известные в настоящее время свойства чисел действительно были большей частью открыты наблюдением…». Полья по ошибке приписывает эту цитату самому Эйлеру (1954, т. 1, стр. 3).

[18] Люилье (Lhuilier), исправляя подобным образом доказатель­ство Эйлера, сказал, что он делает только «небольшое замечание» (1812—1813, стр. 179). Однако сам Эйлер, заметив неувязку, от казался от доказательства, а этого «небольшого замечания» не сделал.

[19] Коши думал, что для нахождения на каждой стадии тре­угольника, который может быть вынут с устранением или двух ребер с вершиной, или лишь одного ребра, можно дать очень про­стую инструкцию для любого многогранника (1811, стр. 79). Это, конечно, связано с неспособностью вообразить многогранник, ко­торый не был бы гомеоморфным со сферой.

[20] Этот контрапример 1 был впервые замечен Люилье (1812— 1813, стр. 194). Но издатель Жергонн (Gergonne) добавил (стр. 180), что он и сам заметил это задолго до статьи Люилье. Этого не сделал Коши, опубликовавший свое доказательство за год до этого. Этот контрапример был через двадцать лет снова открыт Гесселем (Hessel, 1832, стр. 16). И Люилье и Гессель пришли к своему открытию, рассматривая минералогическую коллекцию, в которой они заметили несколько двойных кристаллов, где внут­ренний кристалл был непрозрачным, а внешний пропускал свет. Люилье признал, что стимул к своему открытию он получил от коллекции кристаллов своего друга профессора Пикте (1812—1813, стр. 188), Гессель упоминает о кубах сернистого свинца, заклю­ченных в прозрачных кристаллах полевого шпата (1834, стр. 16).

[21] Определение 1 встречается впервые в XVIII столетии, на­пример, «Название многогранного тела или просто много­гранника дают любому телу, ограниченному плоскостями или плоскими гранями» (Лежандр, 1794, стр. 160). Подобное же опре­деление дано Эйлером (1750). Евклид, определяя куб, октаэдр, пи­рамиду, призму, не дает определения общего термина «многогран­ник», но иногда пользуется им (например, книга XII, вторая зада­ча, предложение 17).

[22] Определение 2 мы находим неявно в одной из работ Жонкьера, прочитанных во французской Академии против тех, кто хотел отвергнуть теорему Эйлера. Эти работы представляют це­лое сокровище техники удаления монстров. Он мечет громы про­тив чудовищной пары всаженных кубов Люилье: «Эта система представляет не многогранник, но пару многогранников, каждый из которых не связан с другим… Многогранник, по крайней мере с классической точки зрения, заслуживает это имя прежде всего только тогда, когда точка может непрерывно двигаться по всей его поверхности; в данном случае это не так… Это первое исклю­чение Люилье может быть поэтому устранено» (1890b, стр. 170). Это определение, противопоставленное Определению 1, хорошо по­дойдет аналитическим топологам, которые совершенно не инте­ресуются многогранниками как таковыми, по только их поверхно­стями, как горничная во время уборки.

[23] Контрапримеры 2, а и 2, b не были замечены Люилье и впервые открыты только Гесселем (1832, стр. 13).

[24] Определение 3 для устранения наших близнецов-тетраэдров впервые встречается у Мебиуса (1865, стр. 32). Это путаное опреде­ление воспроизводится в некоторых новейших учебниках обычным авторитарным путем: «бери без разговоров»; история этого принци­па, устраняющего монстры, которая по крайней мере уяснила бы его смысл, еще не рассказана [см. Гильберт (Hilbert) Кон-Фоссен (Cohn-Vossen, 1956), стр. 200].

[25] Определение И, согласно которому эйлеровость была бы оп­ределяющей характеристикой многогранника, в действительности было предложено Балцером: «Обычные многогранники иногда (по Гесселю) называются эйлеровыми многогранниками. Было бы лучше найти специальное название для ненастоящих (uneigen-tliche) многогранников» (1860, т. II, стр. 207). Упоминание о Гесселе неправильно: Гессель использовал термин «эйлеров» просто как сокращенное название многогранников, для которых соотно­шение Эйлера справедливо в противоположность неэйлеровым (1832, стр. 29). Относительно Определения И см. также цитату из Шлефли в следующем примечании.

[26] «Морской еж» был впервые разобран Кеплером в его космо­логической теории (1619, кн. II, 19 и 26 и кн. V, гл. 1, 3, 9, 47). Название «морского ежа» принадлежит Кеплеру (cui nomen Echino feci). Рис. 7 скопирован с его книги (стр. 52), которая содержит еще и другую картинку на стр. 182. Пуансо независимо открыл его второй раз; именно он указал, что формула Эйлера не приложима к нему (1809, стр. 48). Стандартный термин нашего времени «ма­лый звездчатый многогранник» принадлежит Кэйли (1859, стр. 125). Шлефли вообще допускал звездчатые многогранники, но тем не ме­нее отбросил наш малый звездчатый многогранник как монстр. По его мнению,— «это не будет настоящим многогранником, так как он не удовлетворяет условию V — Е + F = 2» (1852, § 34).

[27] Диспут о том, надо ли определять многоугольник так, чтобы включить и звездчатые многоугольники (Определение 4 или Опре­деление 4'), является очень старым. Выставленный в нашем диа­логе аргумент — что звездчатые многоугольники могут существо­вать как обыкновенные многоугольники в пространстве высших из­мерений — является новейшим топологическим аргументом, но можно выдвинуть и много других. Так, Пуансо, защищая свои звездчатые многогранники, в пользу допущения звездчатых много­угольников приводил аргументы, заимствованные из аналитиче­ской геометрии: «все эти различия (между обыкновенными и звезд­чатыми многоугольниками) являются более кажущимися, чем дей­ствительными, и полностью исчезают в аналитическом изложении, где эти различные виды многоугольников совершенно неразделимы. Ребру правильного многоугольника соответствует уравнение с дей­ствительными корнями, одновременно дающее ребра всех правиль­ных многоугольников того же порядка. Таким образом, нельзя по­лучить ребра правильного вписанного семиугольника, не найдя в то же время семиугольников второго и третьего рода. Обратно, если дана сторона правильного семиугольника, то можно определить ра­диус круга, в который он может быть вписан, но, делая это, мы найдем три различных круга, соответствующих трем родам семи­угольника, который может быть построен на данной стороне; ана­логично и для других многоугольников. Таким образом, мы имеем право дать название многоугольника этим новым звездчатым фигу­рам» (1809, стр. 26).

Шредер пользуется аргументом Ганкеля: «В алгебре было весь­ма плодотворным распространение на рациональные дроби понятия о степени, первоначально связанного только с целыми числами; это подсказывает нам сделать такую же попытку и в геометрии, когда представится возможность…» (1862, стр. 56). Затем он показывает, что геометрическую интерпретацию многоугольников с числом сто­рон p/q можно найти в виде звездчатых многоугольников.

[28] Заявление Гаммы, что он может определить площадь звезд­чатых многоугольников, не блеф. Некоторые из защитников более широкого понятия о многоугольниках решили эту задачу, выставив более широкое определение площади многоугольника. Это, в частно­сти, можно сделать очевидным в случае правильных звездчатых многоугольников. Мы можем взять площадь многоугольника как сумму площадей равнобедренных треугольников, которые соединя­ют центр вписанного или описанного круга со сторонами много­угольника. В этом случае, конечно, некоторые «части» звездчатого многоугольника будут считаться не один раз. В случае неправиль­ных многоугольников, где у нас нет никакой выделяющейся точки, мы можем в качестве начала взять любую точку и рассматривать отрицательно ориентированные треугольники как отрицательные площади (Мейстер, 1769—1770, стр. 179). Оказывается — и этого на­верняка можно было ждать от «площади» — что определенная так площадь не будет зависеть от выбора начала (Мебиус, 1827, стр. 218). Конечно, можно спорить с теми, кто не считает оправдан­ным понятия «площади» как числа, полученного в результате та­кого подсчета; однако защитники определения Мейстера — Мебиуса называют его «правильным определением», которое «одно только научно оправдано» [замечания Р. Гаусснера (Haussner, 1906, стр. 114—115)]. Искание сущности было характерной чертой в спорах об определениях.

[29] Контрапример 4 мы найдем и в классическом труде Люилье (1812—1813) на стр. 185. Жергопн добавил, что он тоже знал его. Но Грунерт не знал его четырнадцатью годами позже (1827), а Пуансо — сорока пятью годами (1858, стр. 67).

[30] Это парафраз из письма Эрмита к Стильтьесу: «Я с дрожью ужаса отворачиваюсь от ваших несчастных проклятых функций, у которых нет производных» (1893).

[31] «Исследования, производимые над… функциями, нарушаю­щими законы, на универсальность которых возлагались надежды, рассматривались почти как распространение анархии и хаоса там, где прошедшие поколения искали порядка и гармонии» (Сакс, 1933, Предисловие). Сакс говорит здесь о жарких битвах устранителей монстров (вроде Эрмита) с опровергателями, характерных для по­следних десятилетий XIX в. (и, конечно, начала XX в.) в развитии со­временной теории функций действительного переменного, «ветви математики, которая имеет дело с контрапримерами» [Мунро (Munroe, 1953, Предисловие)]. Бушевавшая несколько позже меж­ду противниками и защитниками математической логики такая же ярая битва была ее непосредственным продолжением. См. также подстрочные примечания 34 и 35.

[32] Определение 5 было выставлено неутомимым устранителем монстров Жонкьером, чтобы убрать с дороги многогранник Люилье с туннелем (картинная рама): «И этот многогранный комплекс не будет настоящим многогранником в обычном смысле этого слова; действительно, если провести какую-нибудь плоскость через лю­бую точку внутри одного из туннелей, проходящих через тело, то получающееся поперечное сечение составится из двух различных многоугольников, совершенно не связанных друг с другом; в обыч­ном многограннике это может иметь место для некоторых по­ложений секущей плоскости, а именно в случае некоторых невы­пуклых многогранников, но не для всех таких» (1890b, стр. 170— 171). Можно задаться вопросом, заметил ли Жонкьер, что его Определение 5 исключает также некоторые невыпуклые сферои­дальные многогранники.

[33] «Мы не должны забывать, что кажущееся сегодня уродством завтра может быть началом линии специального приспособления… Я подчеркнул важность редких, но крайне богатых следствием му­таций, влияющих на ход решающих эмбриональных процессов, ко­торые могут положить начало тому, что можно назвать подающими надежды уродами, уродами, которые начнут новую эволюционную линию, если приспособятся к какой-нибудь незанятой окруженческой нише» (Гольдшмидт, 1933, стр. 544 и 547). Мое внимание было привлечено к этой работе Поппером.

[34] Парафраз из Пуанкаре (1908, стр. 131—132). Полный ориги­нальный текст таков: «Логика иногда делает чудовища. Вот уже с половины века мы наблюдаем, как появляется толпа странных функ­ций, которые, по-видимому, пытаются возможно меньше походить на честные функции, служащие какой-нибудь цели. Нет уже больше непрерывности, а если иногда и бывает, то без производных, и т. д. Даже больше, со строго логической точки зрения, именно эти странные функции и являются наиболее общими, а те, с которыми встречаешься без особых поисков, уже являются только как ча­стные случаи. Для них остается только самый маленький уголок.

До сих пор, когда изобретали новую функцию, это было для какой-нибудь практической цели; сегодня их изобретают специ­ально для того, чтобы сделать ошибочными рассуждения наших от­цов, и ничего другого получить из них нельзя.

Если бы логика была единственным руководителем учителя, то стало бы необходимым начинать с наиболее общих функций, т. е. с наиболее странных. Именно начинающему пришлось бы разби­раться в этом тератологическом музее». Пуанкаре обсуждает эту задачу в связи с положением в теории действительных функций, но это неважно.

[35] Парафраз из Данжуа (Denjoy, 1919, стр. 21).

[36] Берар (Berard, 1818-1819, стр. 347 и 349).

[37] Гессель (Hessel, 1832, стр. 13). Гессель снова открыл в 1832 г. «исключения» Люилье. Работу Люилье (1812—1813) он прочел как раз после отправки своей рукописи. Однако он решил не требовать назад своей работы, хотя большая часть ее результатов уже оказа­лась опубликованной ранее; он думал, что острие его статьи должно быть направлено против «новейших авторов», игнорирующих эти исключения. Случилось, между прочим, что одним из этих авторов был издатель журнала, в который Гессель послал свою статью, а именно Крелле (A. I. Crelle). В своем курсе (1826—1827) он «дока­зал», что теорема Эйлера верна для всех многогранников (т. II, стр. 668—671).

[38] Matthiesson (1863, стр. 49). Маттисен говорит здесь об «Lehr-buch der Geometrie» Heis'a и Eschweiler'a и об «Lehrbuch der Ste-reometrie» Grunert'a. Маттисен, однако, решил эту задачу не как Эта, устранением монстров, а их исправлением, как Ро (см. примечание 59).

[39] Это из введения Коши к его знаменитой книге (1821).

[40] Люилье и Жергонн были, по-видимому, уверены, что список Люилье содержит все исключения. Во введении к этой части ра­боты мы читаем: «Каждый может легко убедиться, что теорема Эйлера справедлива вообще для всех многогранников, будут ли они выпуклыми, или нет, за исключением специально указанных слу­чаев» [Люилье (1812—1813, стр. 177)]. Затем в примечаниях Жергонна мы опять читаем: «…указанные исключения, по-видимому, являются единственными возможными» (там же, стр. 188). Но в действительности Люилье пропустил тетраэд­ров-близнецов, которые впервые были замечены только через -двадцать лет Гесселем (1832). Стоит отметить, что некоторые ведущие математики, даже математики с живым интересом к методологии, вроде Жергонна, могли верить, что можно полагаться на метод устранения исключений. Эта уверен­ность аналогична «методу деления» в индуктивной логике, согласно, которому для явлений может быть произведено полное перечисле­ние возможных объяснений, и что вследствие этого метод experimentum crucis, исключающий все объяснения, кроме одного, доказывает это последнее.

[41] И. Ньютон (1717, стр. 380).

[42] Абель (1826). Его критика, по-видимому, направлена против эйлерова индуктивизма.

[43] Это тоже парафраз из цитированного письма, в котором Абель заботился об устранении исключений из общих «теорем» от­носительно функций и об установлении таким образом абсолютной строгости. Его оригинальный текст (вместе с предыдущей цитатой) таков: «В высшем анализе очень мало предложений доказано с окончательной строгостью. Везде встречаешься с этим несчастным путем заключения от частного к об­щему и можно удивляться, что этот процесс только очень редко приводит к тому, что называется парадоксом. Конечно, очень инте­ресно посмотреть, в чем тут причина. По моему мнению, причина заключается в том, что аналитики большей частью за­нимались функциями, которые могут быть выра­жены степенными рядами. Как только появляют­ся другие функции, что, конечно, встречается очень редко, движение вперед не происходит, так как начинают получаться ложные заключения, следует бесчис­ленное множество ошибок, из которых одна подпирает другую…» (подчеркнуто мной. — Авт.). Пуансо нашел, что в теории многогран­ников, а также в теории чисел индуктивное обобщение «часто» терпит крушение: «В большей части свойства являются индиви­дуальными и не подчиняются какому-нибудь общему закону» (1809, § 45). Интригующая характеристика этой осторожности к индукции заключается в том, что отдельные крушения приписы­ваются тому обстоятельству, что вся совокупность (фактов, чисел, многогранников), конечно, содержит удивительные исключения.

[44] Это опять очень близко подходит к методу Абеля. Таким же путем область «подозрительных» теорем о функциях Абель ограни­чил степенными рядами. В истории догадки Эйлера такое ограни­чение выпуклыми многогранниками было весьма обычным. Лежандр, например, дав свое общее определение многогранников (ср. подстрочное примечание И), предлагает доказательство, которое, с одной стороны, неприменимо ко всем его многогранникам вообще, а с другой, применимо ко многим невыпуклым. Тем не менее в до­полнительном примечании мелким шрифтом (может быть, эта мысль появилась после того, как он натолкнулся па никем ранее не. сформулированное исключение) он скромно, по безопасно отступает к выпуклым многогранникам (1809, стр. 161, 164, 228).

[45] Многих работающих математиков смущает вопрос, чем же являются доказательства, если они не могут доказывать. С одной стороны, они знают из опыта, что доказательства могут быть оши­бочными, а с другой,— по своему догматистскому углублению в док­трину они знают, что подлинные доказательства должны быть безошибочными. Математики-прикладники обычно реша­ют эту дилемму застенчивой, но крепкой верой, что доказательства чистых математиков являются «полными» и что они дей­ствительно доказывают. Чистые математики, однако, знают лучше — они уважают только «полные доказательства», которые да­ются логиками. Если же их спросить, какова же польза или фун­кция их «неполных доказательств», то они большей частью теря­ются. Например, Харди (С. Н. Hardy) имел большое почтение к требованию логиками формальных доказательств, но когда захотел охарактеризовать математическое доказательство, «как мы работаю­щие математики его знаем», то он сделал это следующим образом: «Строго говоря, такой вещи, как математическое доказательство, не существует; все, что мы можем сделать в конце анализа, это только показать: …доказательства представляют то, что Литтльвуд и я на­зываем газом, риторическими завитушками, предназначенными для воздействия па психологию, картинками на доске во время лек­ции, выдумками для стимулирования воображения учеников» (1928, стр. 18). Уайльдер (R. L. Wilder) думает, что доказательство представляет «только процесс испытания, которому мы подвергаем внушения нашей интуиции» (1944, стр. 318). Полья указывает, что доказательства, даже если они неполны, устанавливают связи между математическими фактами и это помогает нам удерживать их в нашей памяти: доказательства дают мнемотехническую систе­му (1945, стр. 190—191).

[46] L. Matthiessen (1863).

[47] Аргументация, что «морской еж» является «в действительно­сти» обыкновенным прозаическим эйлеровым многогранником с 60 треугольными гранями, 90 ребрами и 32 вершинами — «un hexacontaedre sans epithete» — была выставлена крепким бойцом за пра­вильность эйлеровой теоремы Жонкьером (1890а, стр. 115). Однако идея понимания неэйлеровых звездчатых многогранников, как эйлеровых многогранников, состоящих из треугольников, но проис­ходит от Жонкьера, но имеет драматическую историю (см. приме­чание 49).

[48] Ничто не может быть более характерным для догматистской теории познания, как ее теория ошибок. Действительно, если не­которые истины очевидны, то нужно объяснить, каким образом кто-нибудь может в них ошибаться, иными словами, почему истины не бывают для всех очевидными. Каждая догматистская теория позна­ния в соответствии со своей частной теорией ошибок предлагает свою частную терапевтику для очистки мозга от ошибок. [Ср. Поппер (1963), Введение.]

[49] Пуансо наверняка выстирал свои мозги когда-то между 1809 и 1858 годами. Ведь как раз Пуансо снова открыл звездчатые мно­гогранники, впервые проанализировал их с точки зрения эйлеровости и установил, что некоторые из них, вроде нашего малого звезд­чатого додекаэдра, не удовлетворяют формуле Эйлера (1809). И вот этот самый Пуансо категорически утверждает в своей работе (1858), что формула Эйлера «верна не только для выпуклых многогранни­ков, но и для любого какого угодно многогранника, включая и звездчатые». На стр. 67 Пуансо для звездчатых многогранников употребляет термин «polyedres d'espece superieure». Противоречие очевидно. Как его объяснить? Что случилось с контрапримером — звездчатым многогранником? Ключ лежит в первой, невинно выглядящей сентенции статьи: «Всю теорию многогранников можно привести к теории многогранников с треугольными гранями». Ины­ми словами, Пуансо — Альфа после стирки мозгов превратился в Пуансо — Ро; теперь он видит одни лишь треугольники там, где раньше видел звездчатые многоугольники; теперь он видит только примеры там, где раньше видел контрапримеры. Самокритика, должно быть, производилась потихоньку, скрыто, так как в научной традиции не существует образцов для выполнения таких поворотов. Можно только задуматься, встретились ли ему когда-нибудь коль­цеобразные грани, и если да, то сумел ли он сознательно перетол­ковать их своим треугольным зрением.

Изменение зрения не всегда действует в том же самом направ­лении. Например, Беккер (I. С. Becker) в своей работе (1869), ув­леченный новосозданными понятиями одно- и многосвязных обла­стей (Риман, 1851), допускал кольцеобразные многоугольники, но остался слепым по отношению к звездчатым (стр. 66). Через пять лет после этой статьи, в которой претендовал на «окончательное» решение задачи, он расширил свое зрение и снова увидел звездча­то-многоугольные и звездчато-многогранные фигуры там, где рань­ше видел лишь треугольники и треугольные многогранники (1874).

[50] Это часть стоической теории ошибок, приписываемой Хрисиппу [см. Аэций (ок. 150, IV, 12, 4); также Секст Эмпирик (ок. 190, I, 249)]. По теории стоиков «морской еж» составляет часть внешней действительности, которая производит впечатление на нашу душу: это phantasia или visum. «Умный человек не должен допускать не­критического принятия (synkatathesis или adsensus) phantasia, по­ка она не созреет в ясную и определенную идею (phantasia kataleptike или comprehensio), чего она не может сделать, если явля­ется ложной. Совокупность ясных и определенных идей образует науку (episteme). В нашем случае воздействие «морского ежа» на мозг Альфы будет малым звездчатым додекаэдром, а на мозг Ро — треугольным гексакоптаэдром. Ро хочет претендовать на то, что звездчато-многогранное зрение Альфы, вероятно, не сможет созреть в ясную и определенную идею, очевидно, потому, что оно опровергает «доказанную» формулу Эйлера. Таким образом, звездчато-мно­гогранное толкование отпадет, и ясным и определенным станет его «единственная» альтернатива, а именно треугольное толкование.

[51] Это стандартная критика скептиков претензий стоиков, что они могут отличить phantasia от phantasia kataleptike [см, Секст Эмпирик (ок. 190, I, 405)].

[52] Кеплер (1619), кн. II, предложение XXVI.

[53] Это точное изложение взглядов Кеплера.

[54] Я припоминаю, что Поппер различал три уровня понимания. Самый низший — это приятное чувство, что понял аргументацию. Средний уровень — это  когда можешь повторить ее. Высший уро­вень — когда можешь опровергнуть ее.

[55] Контрапример 6 был замечен Люилье (1812—1813, стр. 186); Жергонн сразу принял новизну его открытия. Но почти через пятьдесят лет Пуансо не слышал о нем (1858), а Маттисен (1863) и восьмьюдесятью годами позже де Жонкьер (1890 b)  рассматривали его как монстр (см. подстрочные примечания 49 и 59). Прими­тивные устранители девятнадцатого века присоединили его к спи­ску других исключений в качестве курьеза: «В качестве первого примера обыкновенно показывают случай трехгранной пирамиды, прикрепленной к грани тетраэдра так, чтобы ни одно ребро первой не совпадало с ребром второй. “Довольно странно, что в этом слу­чае V - Е + F = 3,— вот что написано в моем учебнике для колле­жей. И этим кончилось дело”»  [Маттисен (1863, стр. 449)].  Современ­ные математики стремятся забыть о кольцеобразных гранях, которые могут быть несущественными для классификации трубопрово­дов, но могут получить значение в других контекстах. Штейнгауз говорит в своей книге (1960): «Разделим глобус на F стран (мы бу­дем рассматривать моря и океаны как землю). Тогда при лю­бом политическом положении мы будем иметь V+F=E+2»  (стр. 273). Но вряд ли можно думать, что Штейнгауз уничтожит Сан-Марино или Западный Берлин просто потому, что их существова­ние опровергает теорему Эйлера. (Конечно, он может избежать то­го, чтобы озера, вроде Байкала, сделались странами, если назовет их озерами, так как он сказал, что только моря и океаны могут быть рассматриваемы как страны.)

[56] «Мемуар Люилье состоит из двух совершенно различных частей. В первой автор предлагает первоначальное доказательство теоремы Эйлера. Во второй он ставит цель указать исключения, ко­торые имеет эта теорема» (Примечание Жергонна-издателя к ста­тье Люилье в книге Люилье (1812—1813, стр. 172). Подчеркнуто мной.— Авт.].

Захариас (Zacharias) в своей работе (1914—1931) дает некри­тическое, но верное описание такого разделения на два помещения: «В XIX столетии геометры, кроме нахождения новых доказательств теоремы Эйлера, занимались установлением исключений, которые эта теорема представляет в некоторых условиях. Такие исключения были, между прочим, установлены Пуансо. Люилье и Гессель по­пытались дать классификацию исключений…» (стр. 1052).

[57] Харди, Литтльвуд, Уайльдер, Полья, по-видимому, упустили это из вида (см. прим. 45).

[58] Этот стандартный образец является по существу единствен­ным описанным в классической книге Полья и Сеге (Szego, 1925, стр. VII): «Должно исследовать каждое доказательство, чтобы убе­диться, действительно ли были использованы все предположения; нужно попытаться получить то же самое следствие из меньшего числа предположений… и удовлетвориться можно только, когда контрапримеры покажут, что границы возможного уже достиг­нуты».

[59] Эта последняя лемма слишком строга. Для целей доказатель­ства достаточно будет заменить ее такой леммой, что «для полу­чающейся после растягивания и триангулирования плоской тре­угольной сети V - Е + F = 1». Коши, по-видимому, не заметил эту разницу.

[60] В действительности такое доказательство было впервые пред­ложено Рейхардом (Н. Reichardt, 1941, стр. 23), а также Ван дер Варденом (1941). Гильберт и Кон-Фоссен были удовлетворены лишь тем, что истинность утверждения Беты «легко увидеть» (1932, стр. 292 английского перевода).

[61] Polya (1945, стр. 142).

[62] Эта последняя фраза взята из интересной работы Алисы Амброз (Alice Ambrose, 1959, стр. 438).

[63] См. примечание 17. Метафора «застегивания мол­нии» изобретена Брайтвайтом (R. В. Braithwaite); однако он говорит только о «логических» и «теоретико-познавательных» застегивателях молний, но не об «эвристических» (1953, особенно стр. 352).

[64]Устранение монстров в защиту теоремы является очень важ­ным приемом в неформальной математике. «В чем грешат приме­ры, для которых неверна формула Эйлера? Какие геометрические условия, уточняющие значения F, V и Е, могут обеспечить спра­ведливость формулы Эйлера?» [Polya (1954), I, упр. 29]. Цилиндр дается в упражнении 24. Ответ таков: «…ребро …должно заканчи­ваться в углах» (стр. 225)… Полья формирует это вообще: «До­вольно часто встречающееся в математических исследованиях по­ложение заключается в следующем: теорема уже сформулирована, но нам требуется дать более точное определение смысла терминов, употребленных при формулировке, чтобы сделать ее строго дока­занной» (стр. 55).

[65] Локальные, но не глобальные контрапримеры были разоб­раны в гл.3.

[66] Это соответствует парадоксу подтверждения [Гемпель (Hempel, 1945)].

[67] См. подстрочное примечание 61.

[68] См. реплику Альфы

[69] Истинные утверждения, не имеющие содержания (vacuous­ly true), о которых говорит Гамма, представляют большое ново­введение XIX в. Задний план этой проблемы еще не раскрыт.

[70] «Евклид употребляет аксиому, совершенно не сознавая ее» (Russell, 1903, стр. 407). «Сделать (sic!) скрытое допущение» явля­ется общей фразой у математиков и ученых. См. также обсуждение Гамовым доказательства Коши (1953, стр. 56) или Ивс-Ньюса (Eves-Newsom) об Евклиде (1958, стр. 84),

[71] См. реплику Альфы

[72] Хорошие учебники неформальной математики обычно уточ­няют свою «стенографию», т. е. те ложные или истинные леммы, которые они считают настолько тривиальными, что не заслужива­ют упоминания. Стандартное выражение для этого таково: «Мы предполагаем знакомство с леммами типа х». Количество того, что предполагается известным, уменьшается по мере того, как кри­тика знание предполагаемое превращает в знание настоящее. Коши, например, даже не заметил, что его прославленное сочине­ние (1821) предполагало «знакомство» с теорией действи­тельных чисел. Он отбросил бы как монстр всякий контрапример, который потребовал бы явного установления лемм о при­роде иррациональных чисел. Не так поступили Вейерштрасс и его школа: учебники по неформальной математике теперь содержат новую главу по теории действительных чисел, в которой собраны все эти леммы. Но в их «введениях» обычно принимается «знаком­ство с теорией рациональных чисел». См., например, Hardy «Pure Mathematics», начиная со второго издания (1914) и далее; в первом издании все еще считалось, что теория действи­тельных чисел относится к предполагаемому у читателей знанию; или Rudin (1953). Более строгие учебники еще более уменьшают предполагаемое знание: Landau во введении к своей знаменитой книге (1930) предполагает знакомство только с «логическим рассуждением и немецким языком». Иронией судь­бы Тарский в это же самое время показал, что опускаемые таким образом абсолютно тривиальные леммы могут быть не только не­верными, но и несовместимыми, поскольку немецкий является се­мантически замкнутым языком. Кто может сказать, когда заявле­ние «автор признает свое невежество в области x» заменит авторитетный эвфемизм «автор предполагает знакомство с областью x»? Наверное тогда, когда будет установлено, что знание не имеет основ.

[73] Когда это было впервые открыто, такая скрытая лемма рас­сматривалась как ошибка. Когда Беккер первый указал на «скры­тое» (stillscliweigend) предположение в доказательстве Коши (он цитировал доказательство из вторых рук через Балцера, 1826—1827), то он назвал его «ошибкой» (1869, стр. 67—68). Он обратил внима­ние на то, что Коши все многогранники рассматривал как простые; его лемма была не только скрытой, но и ложной. Однако историки не могут представить себе, чтобы большие математики делали та­кие ошибки. Настоящую программу, как нужно фальсифицировать историю, можно найти у Пуанкаре (1908): «Доказательство, не яв­ляющееся строгим, есть ничто. Я думаю, что никто не станет оспа­ривать эту истину. Но если принимать ее слишком буквально, то мы должны прийти к заключению, что, например, до 1820 г. не су­ществовало математики; это, очевидно, было бы чрезмерным: гео­метры того времени быстро понимали то, что мы теперь объясняем пространно и долго. Это не значит, что они этого совершенно не замечали, но они слишком скоро проходили через это. А заметить это как следует сделало бы необходимым потрудиться сказать это» (стр. 374). Замечание Беккера об «ошибке» Коши должно быть переписано на манер 1984 г.: «double plus ungood refs unerrors rew­rite fullwise» («Язык 1984 года», изобретенный английским писа­телем Орвеллом, не создает новых слов, но отбрасывает лишние. Зачем писать «и», если существует термин «плюс», или «плохой», если можно сказать «нехороший»? В переводе на русский язык фраза звучала бы так: «двоякие плюс нехорошие опровержения неошибок переписывать полностью».— Прим. пер.). Это переписыва­ние было сделано Штейпицем, который настаивал на том, что «тот факт, что эта теорема не могла быть верной в общем случае, веро­ятно, не мог оставаться незамеченным» (1914—1931, стр. 20). Пуан­каре сам применил свою программу к эйлеровой теореме: «Извест­но, что Эйлер доказал равенство V - Е + F = 2 для выпуклых многогранников» (1893). Эйлер, конечно, высказал свою теорему для всех многогранников.

[74] См. реплику Альфы.

[75] Наш класс был скорее передовым. Альфа, Бета и Гамма вы­разили подозрение против трех лемм, когда еще не появились гло­бальные контрапримеры. В действительной истории анализ дока­зательства появился позже через много декад: в течение долгого периода контрапримеры или замалчивались, или заклинались как чудовища, пли записывались как исключения. Эвристическое дви­жение от глобального контрапримера к анализу доказательства — применение принципа обратной передачи ложности — было по существу неизвестно в неформальной математике раннего XIX сто­летия.

[76] Фордер (Н. G. Forder, 1927, стр. VIII). Или «Одной из глав­ных заслуг доказательств является то, что они внушают некото­рый скептицизм по отношению к доказанному результату» (Rus­sell, 1903, стр. 360. Он дает также великолепный пример).

[77] Хорошо известно, что критика может вызвать подозрение или даже иногда опровергнуть «априорные истины» и, таким об­разом, превратить доказательства в простые объясне­ния. Такое отсутствие критицизма или опровер­жения может превратить не вполне допустимые догадки в «априорные истины»: это не так хорошо известно, но как раз также очень важно. Два самых ярких примера этого представляют возвышение и падение Евклида и Ньютона. История их падения хорошо известна, но историю их возвышения обычно не вполне понимают.

Геометрия Евклида, по-видимому, была предложена как космологическая теория (см. Popper, 1952, стр. 147—148). И ее «по­стулаты» и «аксиомы» (или «общие понятия») были предложены как смелые, вызывающие предложения, направленные против Парменида и Зенона, учения которых влекли за собой не только лож­ность, но даже логическую ложность, непредставимость этих «по­стулатов». Только позже «постулаты» были приняты как несомнен­но истинные, и смелые антипарменидовские «аксиомы» (вроде «целое больше части») были сочтены настолько тривиальными, что были опущены в позднейших анализах доказательства и превра­щены в «скрытые леммы». Этот процесс начался с Аристотеля; он заклеймил Зенона как любящего спорить чудака, и его аргументы как «софистику». Эта история была недавно рассказана с инте­ресными подробностями Арпадом Сабо (1960, стр. 65—84). Сa6o по­казал, что в эпоху Евклида слово «аксиома», как и «постулат», обозначало предположение в критическом диалоге (диалектиче­ском), выставленное для того, чтобы проверить следствия, причем партнер по дискуссии не обязан был принимать его как истину. По иронии истории его значение оказалось перевернутым. Вершина авторитета Евклида была достигнута в век просвещения. Клеро побуждал своих товарищей не «затемнять доказательств и раз­дражать читателей», выставляя очевидные истины: Евклид делал это лишь для того, чтобы убедить «упорствующих софистов» (1741, стр. X и XI).

Далее механика и теория тяготения Ньютона были выставлены как смелая догадка, которая была осмеяна и названа «темной» Лейбницем и была подозрительной даже для са­мого Ньютона. Но через несколько декад — при отсутствии опро­вержений — его аксиомы дошли до того, что были признаны не­сомненно истинными. Подозрения были забыты, критики полу­чили клеймо «эксцентрических», если не «обскурантов»; некоторые из его наиболее сомнительных допущений стали рассматриваться настолько тривиальными, что учебники даже никогда не упоми­нали их. Дебаты — от Канта до Пуанкаре — шли уже не об истин­ности ньютоновской теории, но о природе ее достоверности. (Этот поворотный пункт в оценке ньютоновской теории был впервые указан Карлом Поппером — см. его книгу, 1963, passim.)

Аналогия между политическими идеологиями и научными теориями идет гораздо дальше, чем обычно полагают: положитель­ные теории, которые первоначально могли дебатироваться (и, мо­жет быть, принимаемы только под давлением), могут превращать­ся в бесспорные основы знания даже за время одного поколения: критики бывали забыты (и, может быть, даже казнены) до тех пор, пока революция не выдвигала снова их возражений.

[78] Это правило, по-видимому, впервые было выдвинуто Зейделем (Ph. L. Seidel, 1847, стр. 383).

[79] «Я имею право выдвинуть пример, удовлетворяющий усло­виям вашей аргументации, и я сильно подозреваю, что те приме­ры, которые вы называете странными и искусственными, в дей­ствительности будут затрудняющими вас примерами, предосуди­тельными для вашей теоремы» (Дарбу, 1874).

[80] «Я приведен в ужас множеством неявных лемм. Придется затратить много труда, чтобы избавиться от них» (Дарбу, 1883).

[81] См. параграф 4,б и реплику Учителя.

[82] Пуанкаре (1905, стр. 216).

[83] Там же, стр. 216. Изменения Критерия «строгости доказа­тельства» производят в математике большие революции. Пифаго­рейцы считали, что строгие доказательства могут быть только арифметическими. Однако они открыли строгое доказательство, что Ö2 был «иррациональным». Когда этот скандал вышел нару­жу, то критерий был изменен: арифметическая интуиция была дискредитирована и ее место заняла геометрическая интуиция. Это означало большую и сложную реорганизацию математичес­кого знания (была введена теория пропорций). В восемнадцатом столетии «вводящие в заблуждение» чертежи испортили репута­цию геометрических доказательств и девятнадцатый век увидел снова арифметическую интуицию, воцарившуюся при помощи сложной теории действительных чисел. Сегодня основные споры идут о том, что является или не является строгим в теоретико-множественных и математических доказательствах, как это вид­но из хорошо известной дискуссии о допустимости мысленных экспериментов Цермело и Гентцена.

[84] Как уже было указано, наш класс является очень пере­довым.

[85] Термин «психологизм» был создан Гуссерлем (1900). Ран­нюю «критику» психологизма см. у Фреге (Frege, 1893, стр. XV— XVI). Современные интуиционисты (не как Альфа) открыто при­нимают психологизм: «Математическая теорема выражает чисто эмпирический факт, а именно успех некоторого построения… ма­тематика есть изучение некоторых функций человеческого мозга» (Гейтинг (Heyting, 1956, стр. 8 и 10)]. Как они примиряют психо­логизм с достоверностью, представляет их хорошо охраняемый секрет.

[86] Что мы не смогли бы как следует выразить словами совер­шенное знание, даже если бы обладали им, было общим местом у древних скептиков [см. Секст Эмпирик (ок. 190), I, 83—87], но было забыто в век просвещения. Это было снова открыто интуиционистами: они приняли кантову философию математики, но указали, что «между совершенством собственно математики и со­вершенством математического языка нельзя видеть ясной связи» [Броувер (Brouwer), 1952, стр. 140]. «Выражение при помощи ска­занного или написанного слова — хотя и необходимо для сообще­ния — никогда не бывает адекватным. Задача науки заключается не в изучении языков, но в создании идей» (Heyting, 1939, стр. 74-75).

[87] Brouwer (1952), стр. 141.

[88] Английский язык имеет термин «infinite regress», но это будет только частным случаем порочной бесконечности (schlechte Unendlichkeit) и не будет здесь применимым. Альфа, оче­видно, построил фразу, имея в мыслях «порочный круг».

[89] Обычно, взяв альтернативную систему длинных определе­ний, математики избегают длинных теорем, так что в теоремах появляются только определенные термины, например, «ординар­ный многогранник»; это будет более экономичным, так как одно определение сокращает много теорем. Даже и так определения занимают огромное место в «строгих» изложениях, хотя приводящие к ним монстры редко упоминаются. Определение «эйлерова многогранника» (с определениями некоторых определяющих терминов) занимает у Фордера (1927, стр. 67 и 29) около 25 строк; определение «ординарного многогранника» в издании 1962 г. «Encyclopedia Britannica» заполняет 45 строк.

[90] «Логика заставляет нас отбросить некоторые аргументы, но она не может заставить нас верить любому аргументу» (Лебег, 1928, стр. 328).

* Quod erat demonstrandum (лат.) — что требовалось доказать; Quod erat demonstratum (лат.) — что было доказано.— Прим. пер.

[91] Мур (Е. Н. Moore), 1902, стр. 411.

[92] «Природа уличает скептиков, рассудок уличает догматиков» [Паскаль, 1654. См. Oeuvres completes (Chevalier). Paris, 1954, стр. 1206—1207]. Немногие математики признаются, как Бета, что ра­зум слишком слаб для оправдания самого себя. Большая часть их принимает некоторое клеймо догматизма, историзма или спутанного прагматизма и остается курьезно слепой к невозможности поддер­живать это, например: «Математическое рассуждение проводится с такой скрупулезностью, которая делает его бесспорным и убедительным для каждого, кто только его поймет. …Однако строгость математики не абсолютна: она развивается; принципы математики не застыли раз навсегда, а движутся и тоже могут служить и служат предметом научных споров» (А. Д. Александров, 1956, стр. 7). Эта цитата может напомнить нам, что диалектик пытается учитывать изменение, не пользуясь критицизмом; для него истины находятся «в непрерывном развитии», но всегда «полностью бесспорны».

* См. сноску 73.- Прим. пер.

[93] См. реплику Учителя.

[94] Обсуждение этого случая см. в гл.3.

[95] Омега, по-видимому, забывает третью возможность: Гамма может о успехом требовать, что поскольку локальные, но не гло­бальные, контрапримеры не обнаруживают какого-нибудь наруше­ния принципа обратной передачи ложности, то нет надобности в каких-нибудь действиях.

[96] См. параграф 5, г.

[97] Обсуждение этого второго случая см. после реплики Беты.

[98] См. там же.

[99] См. главу 3.

[100] См. там же.

[101] Доказательство Жергонна можно найти у Люилье (1812— 1813, стр. 177—179). В оригинале оно, конечно, не заключало ни­каких фотографических устройств. Оно гласило: «Возьмите мно­гогранник с одной прозрачной гранью; представьте себе, что снаружи к этой грани приближается глаз настолько плотно, что может увидеть внутренние стороны всех других граней…» Жергонн скромно отмечает, что доказательство Коши является более глубоким, поскольку «оно имеет ценное преимущество, что совер­шенно не предполагает выпуклости» (однако ему не пришло в голову спросить, что же именно оно предполагает). Штейнер позднее снова открыл по существу то же самое доказательство (1826). Его внимание обратили на приоритет Жергонна; тогда он прочел работу Люилье со списком исключений, но это не поме­шало ему закончить свое доказательство такой «теоремой»: «Все многогранники являются эйлеровыми». Именно эта работа Штейнера заставила Гесселя — немецкого Люилье — написать свою работу (1832).

[102] Доказательство Лежандра можно найти в его работе (1794), но там нет теоремы, порожденной доказательст­вом, так как анализ доказательства и образование теорем были в XVIII в. по существу неизвестны. Лежандр сначала определяет многогранники как твердые тела, поверхность которых состоит из многоугольных граней (стр. 161). Затем он доказывает, что V—E+F=2 вообще (стр. 228). Но здесь имеется устраняющая исключения поправка в примечании курсивом на стр. 164, глася­щая, что будут рассматриваться только выпуклые многогран­ники. Он игнорировал почти выпуклое обрамление. Пуансо пер­вый, комментируя доказательство Лежандра, заметил в своей работе (1809), что формула Эйлера справедлива не только для обыкно­венных выпуклых тел, а именно, поверхность которых пересекается прямой линией не более чем в двух точках; она справедлива так­же для многогранников с входящими углами в предположении, что внутри тела можно найти точку, служащую центром сферы, на которую прямыми линиями, идущими из центра, можно спроек­тировать грани многогранника так, чтобы их проекции не пере­крывали друг друга. Это применимо к бесконечному множеству многогранников с входящими углами. Действительно, при этом положении доказательство Лежандра применимо ко всем таким добавочным многогранникам.

[103] Жонкьер продолжает, снова заимствуя аргумент у Пу­ансо (1858): «Призывая Лежандра и подобные высокие авторите­ты, только способствуешь широко распространенному предубеж­дению, которое пленило даже некоторые из наилучших интеллек­тов, а именно, что область применимости теоремы Эйлера ограни­чена только выпуклыми многогранниками» (1890а, стр. 111).

[104] Это из Пуансо (1858, стр. 70).

[105] Зоммервилъ (D. М. У. Sommerville), 1929, стр. 143—144.

[106] Этот «большой звездчатый додекаэдр» уже был придуман Кеплером (1619, стр. 58), затем независимо от него Пуансо (1809), который испытывал его на эйлеровость. Рисунок 15 скопирован с книги Кеплера.

[107] Я не был в состоянии определить, откуда взята эта цитата. (Это — шутливое подражание Галилею.— Прим. пер.)

[108] См. примечание 111.

[109] Ответ заключается в знаменитой папповой эвристике ан­тичности, которая применялась только к нахождению «финаль­ных», «окончательных» истин, т. е. к теоремам, которые содержа­ли сразу и необходимые и достаточные условия. Для «задач на доказательство» основное правило эвристики было: «Если у вас есть догадка, то выведите из нее следствия. Если вы придете к следствию, о котором известно, что оно ложно, то догадка была ложной. Если вы придете к следствию, о котором известно, что оно истинно, то обратите порядок доказательств и, если догадка может быть таким образом выведена из истинных следствий, то она была истинной» (ср. Heath, 1925, 1, стр. 138—139). Принцип «causa aequat effectu» (причина равна следствию.— Прим. пер.) и поиски теорем с необходимыми и достаточными условиями зак­лючались в этой традиции. Только в семнадцатом веке, когда все усилия применить паппову эвристику к новой науке оказались тщетными, поиски верности получили верх над поисками оконча­тельности.

[110] Это доказательство принадлежит Пуанкаре [см. его работы (1893) и (1899)].

[111] Есть много других доказательств догадки Эйлера. Деталь­ный эвристический разбор доказательств Эйлера, Жордана и Пу­анкаре см. Lacatos (1961).

[112] Пуансо, Люилье, Коши, Штейнер, Крелле все думали, что различные доказательства доказывают одну и ту же теорему — «теорему Эйлера». Процитируем характерную фразу из стандарт­ного учебника: «Эта теорема восходит к Эйлеру, первое доказа­тельство дано Лежандром, второе Коши» (Крелле, 1827, II, стр. 671).

Пуансо очень близко подошел к тому, чтобы заметить эту разницу, когда сказал, что лежандрово доказательство применимо не только к обыкновенным выпуклым многогранникам. (см. при­мечание 103). Но когда он затем сравнил дока­зательство Лежандра с эйлеровым (тем, которое основано на обре­зании пирамидальных углов многогранника так, что в окончатель­ном результате получается тетраэдр с неизменившейся эйлеровой характеристикой) (1751), то он отдал предпочтение лежандрову на основании «простоты». Эта «простота» стоит здесь в согласии с идей XVIII в. о строгости: ясность в мысленном эксперименте. Ему не пришло в голову сравнить оба доказательства по содержанию; тогда эйлерово доказательство оказалось бы более вы­соким. (По существу в доказательстве Эйлера нет никаких непра­вильностей. Лежандр применил субъективный стандарт совре­менной ему строгости и пренебрег объективным стандартом содержания.)

Люилье в скрытой критике этого места (он не упоминает Пуансо) указывает, что простота Лежандра является только «ка­жущейся», потому что она предполагает довольно большое пред­варительное знание сферической тригонометрии (1812—1813, стр. 171). Но Люилье тоже верит, что Лежандр «доказал ту же теорему», что и Эйлер (там же, стр. 170).

Штейнер присоединяется к нему в оценке доказательства Ле­жандра и в мнении, что все доказательства доказывают ту же теорему (1826). Единственная разница заключается в том, что, по Штейнеру, все различные доказательства доказывают, что «все многогранники будут эйлеровыми», по Люилье же, все различные доказательства доказывают, что «все многогран­ники, не имеющие туннелей, пустот и кольцевид­ных граней, будут эйлеровыми».

Коши написал свою работу (1811) о многогранниках, когда ему еще было чуть больше двадцати лет, задолго до его революции строгости, и нельзя упрекать его, что он во введении ко второй ча­сти своего трактата повторяет принадлежащее Пуансо сравнение доказательств Эйлера и Лежандра. Он — как и большинство его современников — не понял различия в глубине разных доказа­тельств и не мог оценить действительную силу своего собственного доказательства. Он думал, что дал только еще одно дока­зательство той же самой теоремы, но с готовностью подчеркивал, что просто получил тривиальное обобщение формулы Эйлера для некоторых групп многогранников.

Жергонн был первым, кто оценил несравненную глубину до­казательства Коши (Люилье, 1812—1813, стр. 179).

[113] См. реплику Омеги и реплику Мю.

[114] См. реплику Омеги.

[115] Эта задача, была отмечена Люилье (1812—1813, стр. 189) и независимо от него Гесселем (1832). В статье Гесселя рисунки обеих картинных рам помещены рядом. См. также подстрочное примечание 134.

[116] Полья называет это «парадоксом изобретателя» (1945, стр. 110).

[117] См. примечание 123. Эта таблица заимствована у Полья (1954, т. I, стр. 36).

[118] См. главу 1.

[119] Это важное уточнение для примечания 17.

[120] Полья (1957), т. I, стр. 5 и 7.

[121] См. прим.118.

[122] Эти испытания и ошибки были прекрасно реконструированы Полья. Первая догадка состоит в том, что F возрастает вместе с V. Когда это было отвергнуто, то последовали еще две догадки: Е воз­растает вместе с F; E возрастает вместе с V. Четвертой была выигрышная догадка: Р + V возрастает вместе с Е (1954, т. I, стр. 35—37).

[123] С другой стороны, те, которые вследствие обычного дедук­тивного представления математики начинают думать, что путь открытия идет от аксиом и (или) определений к доказательствам и теоремам, могут полностью забыть о возможности и важности наивного угадывания. Фактически в математической эвристике наибольшую опасность представляет дедуктивизм, тогда как в науч­ной эвристике, наоборот, индуктивизм.

[124] Возрождением математической эвристики в этом веке мы обязаны Полья. Его подчеркивание сходств между математической и научной эвристикой является одной из важных черт его замеча­тельного труда. То, что можно рассматривать как единственную его слабость,— связано с его силой: он никогда не ставил под во­прос индуктивность науки и вследствие своего правильного пред­ставления глубоких аналогий между научной и математической эвристикой пришел к мысли, что математика тоже является индук­тивной. То же самое случилось ранее с Пуанкаре (см. его книгу, 1902, Введение) и также с Фреше (1938).

[125] См. реплику Альфы.

[126] Согласно эвристике Паппа, математическое открытие начи­нается с догадки, за которой следует анализ. Предполагается, что если анализ не обнаружит ложность догадки, то затем сле­дует синтез (см. примечания 17 и 110). Но в то время как наше понимание анализа-синтеза улучшает предположение, паппово понимание только доказывает или отвергает его.

[127] См. Robinson (1936), стр. 471.

[128] См. реплику Учителя.

[129] Это было сделано Рашигом (Raschig, 1891).

[130] Норре (1879), стр. 102.

[131] Это тоже часть папповой эвристики. Анализ, начинаю­щийся с догадки, он называет «теоретическим», а анализ, начинающийся без догадки,— «проблемным» (Heath, 1925, т. I, стр. 138). Первый относится к проблемам для доказатель­ства, а второй — к проблемам для решения (или к проблемам для нахождения). См. также Polya (1945), стр. 129-136 («Папп») и 197-204 («Работая назад»).

[132] Этот «порядок» был восстановлен Люилье приблизительно с той же формулой (1812—1813, стр. 189) и Гессолем с нескладной, придуманной ad hoc формулой относительно различных способов соединения друг с другом эйлеровых многогранников (1832, стр. 19—20). Ср. примечание 116.

[133] Исторически Люилье в своей книге (1812—1813) при помощи наивной догадки сумел обобщить формулу Эйлера и пришел к та­кой формуле: V - Е + F = 2[(с — Т + 1) + (р₁, + р₂ + …)], где с — число полостей, Т — туннелей и p_i — число внутренних многоуголь­ников на каждой грани. Он также доказал ее для «внутренних многоугольников», но туннели как будто доставили ему затрудне­ния. Он построил эту формулу, пытаясь разобраться в своих трех видах «исключений», но его список исключений неполон (см. примечание 37). Более того, эта неполнота не была единственной причиной ложности его наивной догадки; он не заметил, что могут существовать многосвязные полости, что не всегда можно одно­значно определить число туннелей в многограннике с разветвляю­щимися туннелями, и что основное значение имеет не «число внут­ренних многоугольников», но число кольцеобразных граней (его формула отказывает в случае двух прилегающих внутренних мно­гоугольников с общим ребром). Критику индуктивного обобщения Люилье можно найти у Листинга (1861, стр. 98—99). См. также примечание 159.

[134] Очень небольшое число математиков девятнадцатого столе­тия были смущены таким тривиальным увеличением содержания и действительно не знали, что с ним делать. Некоторые — вроде Мебиуса — пользовались определениями, устраняющими монстры (см. стр. 24); другие — вроде Гоппе — исправлением монстров. Книга Гоппе (1879) в особенности показательна. С одной стороны, он — как большое число его современников — очень хотел получить совершенно законченную «обобщенную формулу Эйлера», которая покрывала бы все. С другой стороны, он чувствовал от­вращение к тривиальным сложностям. Поэтому, говоря, что его формула «полная, всеобъемлющая», он смущенно добавлял, что «особые случаи могут сделать сомнительным перечисление (состав­ных элементов)» (стр. 103). Иными словами, если какой-нибудь неуклюжий многогранник не подходит под его формулу, то его элементы были неправильно сосчитаны и это уродство должно быть исправлено при помощи правильного зрения; например, общие вер­шины и ребра тетраэдров-близнецов должны быть увидены и со­считаны дважды и каждый близнец должен считаться за отдель­ный тетраэдр (там же). Дальнейшие примеры см. примечание 166.

[135] См. параграф 5, г.

[136] Ср. реплику Гаммы и сл.

[137] Древние философы не колебались выводить догадку из очень тривиального ее следствия (см., например, наше синтетическое доказательство, ведущее от треугольника к многограннику). Платон считал, что «единственная аксиома может быть вполне достаточ­ной для рождения целой системы». Вообще он думал, что одна гипотеза является плодовитой сама по себе, пренебрегая в сво­ей методологии другими предпосылками, с которыми он соединял ее (Робинсон, 1953, стр. 168). Это характерно для древ­ней неформальной логики, т. е. для логики доказа­тельства, или мысленного эксперимента, или построения; мы считаем ее как бы энтимематической (уже содержащейся в мысли.— И. В.) вследствие задней мысли; только позже увеличение содер­жания стало знаком не силы, но слабости индук­ции. Древнюю неформальную логику энергично защищали Декарт, Кант, Пуанкаре; все они пренебрегали аристотелевской формальной логикой, отбрасывая ее как бесплодную и не относящуюся к делу, и в то же самое время восхваляя непогрешимость плодовитой не­формальной логики.

[138] Пуанкаре (1902), стр. 33.

[139] Поиски скрытых лемм, зародившиеся только в математи­ческом критицизме середины девятнадцатого века, были тесно свя­заны с процессом, который позднее доказательства заме­нил анализом доказательств и законы мысли — законами языка. Наиболее важным достижением в теории логики обыкновенно предшествовало развитие математического кри­тицизма. К несчастью, даже лучшие историки логики стремятся обращать исключительное внимание на изменения в логи­ческой теории, не замечая их корней в изменениях ло­гической практики. См. также примечание 179.

[140] См. Правило 5 Дзеты.

[141] См. Правило 4 Омеги.

[142] См. правила Ламбды.

[143] Альфа, конечно, кажется соскользнувшим в ложность де­дуктивной эвристики. Ср. примечание 125.

[144] Декарт (1628), Правило III.

[145] См. реплику Альфы.

[146] См. Люилье (1812-1813а), с.233.

[147] Рис. 6 в книге Эйлера (1750) изображает первый многогран­ник с вогнутостями, появившийся в геометрических текстах. Лежандр говорит о выпуклых и вогнутых многогранниках в своей книге (1794). Но до Люилье никто не упоминал вогнутых много­гранников, которые не были простыми.

Однако можно добавить одно интересное замечание. Первым классом многогранников, который когда-нибудь подвергался иссле­дованию, были пять обыкновенных правильных многогранников и квазиправильные многогранники вроде призм и пирамид (ср. Евклид). После Возрождения этот класс был распространен в двух направлениях. Одно из них указано в тексте: включены все вы­пуклые и некоторые слегка заостренные многогранники. Другое направление принадлежало Кеплеру: он расширил класс правиль­ных многогранников изобретением правильных звездчатых много­гранников. Но кеплерово нововведение было забыто и возобновлено лишь Пуансо (см. прим. 26.). Звездчатые многогранники Эйлеру наверняка не снились. Коши знал их, но его ум был как-то разде­лен на отдельные помещения: когда у него появлялась интересная идея о звездчатых многогранниках, то он публиковал ее; однако, представляя контрапримеры для своей общей теоремы о много­гранниках, он игнорировал звездчатые многогранники. Молодой Пуансо (1809) поступал не так, но позже он изменил свое мнение (см. прим. 49).

Таким образом, утверждение Пи, хотя и правильное с эври­стической точки зрения (т. е. верное в рациональной истории мате­матики), исторически является ошибочным. (Это не должно нас беспокоить: действительная история часто бывает карикатурой на рациональные ее реконструкции).

[148] Интересный пример определения, включающего монстры, представляет данное Пуансо вторичное определение выпуклости, включающее звездчатые многогранники в респектабельный класс выпуклых правильных тел (1809).

[149] Фактически так и было в случае Коши. Непохоже, чтобы Коши, уже открыв свой революционный метод устранения исклю­чений (см. замечание автора), не стал бы искать и не нашел бы некото­рых исключений. Не он, вероятно, подошел к проблеме исключений только позже, когда решил расчистить хаос в анализе. (По-види­мому, Люилье первый заметил и учел тот факт, что такой «хаос» не ограничивается анализом).

Историки, в частности Steinitz в работе (1814—1831), гово­рят, что Коши, заметив неуниверсальную годность его теоре­мы, установил ее только для выпуклых многогранников. Дей­ствительно, в своем доказательстве он пользуется выражением «выпуклая поверхность многогранника» (1811, стр. 81), а в своей работе (1812) он возобновляет теорему Эйлера под общим заглави­ем «теоремы о телесных углах и выпуклых многогранниках». Но, вероятно, для противодействия этому заглавию он особенно подчер­кивает универсальную приложимость теоремы Эйлера ко всяким многогранникам (теорема XI, стр. 94), тогда как три остальных теоремы (теорема XIII и два ее следствия), он формулирует специально для выпуклых многогранников (стр. 96 и 98).

Почему у Коши небрежна терминология? Понятие Коши о мно­гограннике почти совпадало с понятием выпуклого многогран­ника. Но оно не совпадало в точности: Коши знал вогнутые много­гранники, которые можно получить, слегка вдавливая во внутрь грань выпуклого многогранника, но он не обсуждал казавшихся неуместными дальнейших подтверждений — не опровер­жений — его теоремы. (Подтверждения нельзя рав­нять с контрапримерами, или даже с «исключе­ниями», в качестве катализаторов роста понятий). Такова причина случайного употребления Коши слова «выпуклый»; скорее это было неудачей, невозможностью понять, что вогнутые многогранники могут дать контрапримеры, чем сознательной попыткой исключить эти контрапримеры. В том же самом пара­графе он аргументирует, что теорема Эйлера представляет «непо­средственное следствие» леммы, что V - Е + F — 1 для плоской многоугольной сети, и утверждает, что «для приложимости теоре­мы V - Е + F = 1 не имеет значения, лежат ли многоугольники в одной, или в различных плоскостях, так как теорема интересу­ется только числом многоугольников и числом их составных эле­ментов» (стр. 81). Этот аргумент вполне правилен в узкой концеп­туальной системе Коши, но будет неправильным в более широкой, в которой «многогранником» можно назвать, скажем, картинную раму. Этот аргумент часто повторялся в первой половине девятнад­цатого столетия [См. Оливье (Olivier), 1826, стр. 230, или Грунерт (Grunert), 1827, стр. 367, или Балцер (Н. Baltzer), 1860—1862, т. И, стр. 207. Он был раскритикован Беккером (1869), стр. 68].

Часто, как только расширение понятия опро­вергает предложение, то опровергнутое пред­ложение кажется такой очевидной ошибкой, что нельзя даже представить, как могли се сделать великие математики. Эта важная характерная черта опро­вержения, связанного с расширением понятий, объясняет, почему уважаемые историки, не понимая, что понятия растут, создают для себя лабиринты проблем. После того, как они спасли Коши указанием, что он, вероятно, не мог упустить из виду «многогран­ников, которые не были простыми», и поэтому он «категорически» (!) ограничил теорему областью выпуклых многогранников, уважа­емые историки должны теперь объяснить, почему граничная линия Коши «без всякой необходимости» была так узка. Почему он игнорировал невыпуклые эйлеровы многогранники? Объяснение Штейница таково: корректная формулировка теоремы Эйлера должна быть сделана в терминах связности поверхностей. Так как во времена Коши это понятие еще не было «ясно схвачено», то простейшим выходом было принять выпуклость (стр. 20). Так Штейниц объясняет ошибку, которой Коши никогда не делал.

Другие историки идут путем, отличным от этого. Они говорят, что до момента достижения правильной концептуальной системы (т. е. той, которую они знают) была только «средневековая тьма» с «редкими, если таковые и были, здравыми» результатами. Таким моментом в теории многогранников было, по Лебегу (1923, стр. 59—60), доказательство Жордана (Jordan, 1866) или, по Беллу (Bell, 1945, стр. 460), доказательство Пуанкаре (1895).

[150] См. реплику Омеги в параграфе 6, а.

[151] См. прим. 55.

[152] Дарбу (1874) близко подошел к этой идее. Позже она была ясно сформулирована Пуанкаре: «Математика есть искусство да­вать то же имя различным вещам… Если выбрать хороший язык, то можно удивиться, узнав, что доказательства, подготовленные для известного предмета, непосредственно применимы ко многим новым предметам без дальнейших изменений — можно даже удержать названия» (1908, стр. 375). Фреше называет это «необычайно полез­ным принципом обобщения» и формулирует его так: «Если ряд свойств математической единицы, использованный в доказатель­стве предложения об этой единице, не определяет эту единицу, то предложение может быть распространено так, что может быть применимо к более общей единице» (1928, стр. 18). Он указывает на то, что такие обобщения не являются тривиальными и «могут требовать очень больших усилий» (там же).

[153] Коши не заметил этого. От данного Учителем его доказа­тельство отличалось одной важной деталью: Коши в своей работе (1811—1812) не воображал, что многогранники сделаны из резины. Новизна идеи его доказательства заключалась в том, что он представлял многогранник как поверхность, а не как твердое тело вместе с Евклидом, Эйлером и Лежандром. Но эту поверхность он представлял твердой. Когда он вынимал одну грань и оставшуюся пространственную сеть многоугольников накладывал на плоскую многоугольную сеть, то он не представлял это наложение как растягивание, которое могло бы изогнуть грани или ребра. Первым математиком, заметившим, что доказательство Коши может быть выполнено на многогранниках с изогнутыми гранями, был Крелле (1826—1827, стр. 671—672), но он тщательно придерживался прямых ребер. Для Кэйли, однако, казалось возможным узнать «с первого взгляда», что «теория не изменится существенно, если допустить, что ребра могут быть кривыми ли­ниями» (1861, стр. 425). То же самое замечание было независимо сделано в Германии Листингом (1861, стр. 99) и во Франции Жорданом (1866, стр. 39).

[154] Эта теория образования понятия соединяет образование понятий с доказательствами и опро­вержениями. Полья соединяет ее с наблюдениями. «Когда физики начали говорить об «электричестве», или врачи о «заразе», то эти термины были смутными, неясными, спутанными. Термины, употребляемые современными учеными, вроде «электрический за­ряд», «электрический ток», «бактериальные» или «вирусные» за­ражения, несравненно яснее и определеннее. Однако между обеими этими терминологиями находится громадная масса наблюдений, множество остроумных опытов и также несколько больших откры­тий. Индукция изменила терминологию, выяснила понятия. Этот аспект процесса, индуктивное разъяснение понятий мы можем пояснить также и математическими примерами» (1954, т. I, стр. 55). Но даже эта ошибочная индуктивистская теория образования понятий предпочтительнее попыток сделать образование понятий автономным, сделать «выяснение» или «объяснение» понятий предисловием к любой научной дискуссии.

[155] См. параграф 6, в.

[156] Гоббс [Hobbes (1654). Animadversions upon the Bishop's Rep­ly, № XXI]

[157] См. прим. 111.

[158] Представляет интерес проследить постепенные изменения от достаточно наивных классификаций многогранников к высоко­теоретическим. Первая наивная классификация, покрывающая не только простые многогранники, идет от Люилье: классификация по числу полостей, туннелей и внутренних много­угольников (см. примечание 134).

а) Полости. Первое доказательство Эйлера, а также собст­венное Люилье (1812—1813, стр. 174—177), основывалось на разло­жении тела при помощи обрезания одного за другим углов, или разложения на пирамиды с одной или многими точками внутри. Однако идея доказательства Коши (Люилье об этом не знал) осно­вывалась на разложении поверхности многогранников. Когда теория многогранных поверхностей полностью вытеснила теорию многогранных тел, то полости стали неинтересными: один «многогранник с полостями» превращают в целый класс многогранников. Таким образом, наше старое устраняющее монстры Определение 2 стало определением, рожденным доказатель­ством, или теоретическим, и таксономическое понятие «полости» исчезло из основного русла развития.

б) Туннели. Уже Листинг указал на неудовлетворительность этого понятия (см. примечание 134). Замена пришла не от какого-нибудь «объяснения» неясного понятия о туннеле, как был бы склонен ожидать последователь Карнапа, но от попытки дока­зать и опровергнуть наивную догадку Люилье об эйлеровой харак­теристике многогранников с туннелями. В течение этого процесса понятие о многограннике с туннелями исчезло и его место заняла рожденная доказательством «многосвязность» (то, что мы назвали «n-сфероидальность»). В некоторых статьях мы находим, что наивный термин удерживается для обозначения нового рожденно­го доказательством понятия: Гоппе число «туннелей» определяет числом разрезов, после которых многогранник остается односвязным (1879, стр. 102). Для Эрнста Штейница понятие о туннеле является уже настолько укоренившимся в теории, что он неспосо­бен найти «существенную» разницу между наивной классифика­цией Люилье по числу туннелей и рожденной доказательством классификацией по многосвязности: поэтому критику Листинга классификации Люилье он считает «в высшей степени оправдан­ной» (1914—1931, стр. 22).

в) Внутренние многоугольники. Это наивное поня­тие тоже было скоро заменено сначала кольцеобразными, а затем многосвязными гранями (см. также примечание 134). (Заменено, но не «объяснено», так как «кольцеобразную грань», конечно, нельзя назвать объяснением внутреннего многоугольника). Однако когда теория многогранных поверхностей была вытеснена, с одной стороны, топологической теорией поверхностей, а с дру­гой — теорией графов, то задача о влиянии многосвязных граней на эйлерову характеристику многогранников потеряла всякий ин­терес.

Таким образом, из трех ключевых понятий первой наивной классификации «осталось» только одно, и то в еле узнаваемой фор­ме — обобщенная формула Эйлера для этого этапа получила вид V - Е + F = 2—2n. (Относительно дальнейшего развития см. примечание 166).

[159] Что касается наивной классификации, то номиналисты близ­ки к истине, считая, что единственной вещью, общей для всех многогранников (или, если воспользоваться любимым выражением Витгенштейна, для всех игр), будет их имя. Но после нескольких столетий доказательств и опровержений по мере развития теории многогранников (или, скажем, теории игр) теоретическая классификация заменяет наивную, баланс меняется в пользу реалистов. Проблема универсалий должна быть пересмотрена ввиду того, что по мере роста знания язык меняется.

[160] Феликс (Felix) 1957, стр. 10. В соответствии с логическим позитивизмом исключительной задачей философии является построение «формализованных» языков, в которых искусственно замораживаются состояния науки (см. нашу цитату из Карнапа во Введении). Но такие исследования редко становятся ходовыми до того, как быстрый рост науки устраняет старую «систему языка». Наука учит нас не стремиться сохранить любую данную концеп­туально-лингвистическую систему, иначе она обратится в тюрьму понятий, тогда как исследователи языка заинтересованы в том, чтобы, по крайней мере, замедлить этот процесс с целью оправдать свою лингвистическую терапевтику, т. е. показать, что они имеют важнейший источник питания для науки, весьма для последней ценный, что они не вырождаются в «хорошо засушенное крючко­творство» (Эйнштейн, 1953). Аналогичную критику логического позитивизма дал Поппер; см. его книгу (1934), стр. 128, при­мечание 3.

[161] Полья делает различие между «простым» и «строгим» испы­таниями. «Строгое» испытание может дать «первый намек на дока­зательство» (1954, т. I, стр. 34—40).

[162] В неформальной логике нет ничего плохого в «факте, таком обыкновенном в математике и все же столь удивительном для начинающего или для философа, считающего себя передовым, а именно, что общий случай может быть логически эквивалентным частному» [Полья (1954, т. I, стр. 17)]. Также см. Пуанкаре (1902), стр. 31—33.

[163] Кэйли (1861) и Листинг (1861) принимали всерьез расшире­ние основных понятий теории многогранников. Кэйли определял ребро как «путь от вершины к ней же или к какой-нибудь другой вершине», но допускал вырождение ребер в лишенные вершин замкнутые кривые, которые он называл «контурами» (стр. 426). У Листинга был один термин для ребер, имеют ли они две вер­шины, одну или совсем не имеют — это «линии» (стр. 104). Оба поняли необходимость совершенно новой теории для объяснения «причуд», которые они сами натурализовали своей либеральной системой понятий — Кэйли изобрел «Theory of Partitions of a Clo­se». Листинг — один из великих пионеров современной топологии,— «Census of Spatial Complexes».

[164] См. параграф 4, г.

[165] Очень немногие математики могут отличить тривиальное от нетривиального. Это в особенности неудобно, когда отсутствие понимания нужности соединено с иллюзией о возможности по­строения совершенно полной формулы, которая исчерпыва­ет все возможные случаи (см. примечание 135). Такие математики могут годами работать над «окончательным» обобще­нием формулы и кончить ее распространением с небольшим числом тривиальных поправок. Выдающийся математик Беккер дает забав­ный пример: после многолетней работы он дал формулу V - Е + F = 4 — 2n + q, где n — число разрезов, необходимых для разде­ления многогранной поверхности на односвязные поверхности, для которых V - Е + F = 1, а q — число диагоналей, которое надо доба­вить для приведения всех граней к односвязным (1869, стр. 72). Он был очень горд своим достижением, которое — он думал — про­ливает «совершенно новый свет» и даже «приводит к заключению» «дело, которым до него интересовались люди, вроде Декарта, Эй­лера, Коши, Жергонна, Лежандра, Грунерта и фон Штаудта» (стр. 65). Но в его списке недостает трех имен: Люилье, Жордана и Листинга. Когда ему сказали насчет Люилье, то он опубликовал жалостную заметку, признавая, что Люилье знал все это более чем пятьдесят лет тому назад. Что касается Жордана, то он не ин­тересовался кольцеобразными гранями, но, как оказалось, имел склонность к открытым многогранникам с границами, так что в его формуле m — число границ — фигурирует в добавлении к n (1866а, стр. 86). Тогда Беккер — в новой статье (1869а) — скомбинировал формулы Люилье и Жордана в V - Е + F = 2—2n + q + m (стр. 343). Но он слишком торопился выйти из затруднения и не переварил длинную статью Листинга. И так он печально заключил свою работу (1869а), что «обобщение Листинга все же обширнее». Между прочим, позднее он пытался распространить свою формулу также и на звездчатые многогранники (1874), см. примечание 49.

[166] Некоторые могут придерживаться филистерских идей о за­коне уменьшения результатов от опровержений. Гамма, например, наверняка так не думает. Мы не будем обсуж­дать односторонние многогранники (Мебиус, 1865) или n-мерные многогранники (Шлефли, 1852). Они подтвердили бы ожидание Гаммы, что совершенно неожиданные опровержения, рас­ширяющие понятия, всегда могут дать целой теории новый — возможно, революционный — толчок.

[167] Полья указывает, что узкое, дешевое обобщение «в настоя­щее время гораздо более в моде, чем было раньше. Маленькую идею оно разводит большой терминологией. Автор обычно предпо­читает даже эту маленькую идею заимствовать от кого-нибудь дру­гого, воздерживается от добавления каких-нибудь оригинальных наблюдений и избегает решения какой-нибудь задачи, кроме не­большого числа задач, появляющихся от затруднений в его собст­венной терминологии. Было бы очень легко привести примеры, но я не хочу из людей делать противников» (1954, т. I, стр. 30). Другой из самых выдающихся математиков нашего века Нейман также предупреждал против «опасности вырождения», но думал, что это не будет так уж плохо, «если дисциплина будет под вли­янием людей с исключительно хорошо развитым вкусом» (1947, стр. 196). Но все-таки сомневаешься, будет ли «влияние людей с исключительно хорошо развитым вкусом» достаточно для спасе­ния математики в нашем веке: «публикуй или погибай».

[168] См. реплику Альфы.

[169] См. ответ на реплику Альфы.

[170] В действительности Альфа не употреблял явно этот термин Поппера.

[171] См. параграф 4,б.

[172] См. главу 5.

[173] См. гл. 5.

[174] См. Felix (1957), стр. 9.

[175] Требование Гаммы кристально ясного определения «контрапримера» равносильно требованию кристально ясных, неэла­стических понятий в метаязыке в качестве условия разумной ди­скуссии.

[176] Арно (Arnauld), 1724, стр. XX—XXI.

[177] Это слегка перефразированная версия определения Больцано логической истины (1837, № 147). Почему Больцано предло­жил свое определение 1830-х годов, представляет вопрос, застав­ляющий удивляться в особенности потому, что его работа пред­восхищает понятие модели, одно из величайших нововведений математической философии XIX в.

[178] Математический критицизм XIX в. расширял все большее и большее число понятий и переносил смысловой груз большего и большего числа терминов на логическую форму пред­ложений и на значение немногих (пока еще) не расширенных терминов. В 1930-х годах этот процесс, по-видимому, стал затихать, и демаркационная линия между нерасширимыми («логическими») терминами и расширимыми («дескриптивными»), по-видимому, сделалась устойчивой. Список, содержащий небольшое число логических терминов, получил широкое признание, так что общее оп­ределение логической истинности сделалось возможным: логиче­ская истинность не была уже правильной только по отношению к некоторому списку составных частей (см. Тарский, 1935). Одна­ко сам Тарский был удивлен этой демаркацией и сомневался, по придется ли ему в конце концов возвратиться к релятивизированному понятию контрапримера и, следовательно, логической истин­ности (стр. 420) — вроде Больцано, о котором, кстати, Тарский не знал. Наиболее интересным результатом в этом направлении была работа Поппера (1947—1948), из которой следует, что нельзя от­казываться от дальнейших логических констант, не отказываясь также от некоторых основных принципов рациональной дискуссии.

[179] «Обращение к суду» — выражение Бэртли (Bartley, 1962). Он исследовал задачу, возможна ли рациональная защита крити­ческого рационализма главным образом по отношению к рели­гиозному знанию, но характер задачи во многом совершенно таков же и по отношению к «математическому» знанию.

[180] См. параграф 8, а. Гамма действительно хотел устранить не­который смысловой груз у «все», так, чтобы больше не применять его только к непустым классам. Скромное расширение понятия «все» устранением «экзистенциального значения» из его смысла и по­этому превращение пустого множества из монстра в обыкновенное буржуазное множество было важным событием, связанным не только с булевским теоретико-множественным переистолкова­нием аристотелевой логики, но также и с появлением понятия о пустом удовлетворении от математической дискуссии.

[181] Понятия критицизма, контрапримера, следствия, истины и доказательства неразделимы; когда они меняются, то первич­ное изменение происходит в понятии критицизма, за которым следуют изменения остальных.

[182] См. Lakatos (1962).

[183] Popper (1963b), стр. 968.